3 глава

Пентхаус встретил её тишиной.Не той тишиной, что бывает в пустых домах — временной, почти нейтральной, когда хозяева просто вышли на час и скоро вернутся. А той, что поселяется в стенах надолго. Густой, вязкой, пропитанной пылью и отсутствием. Тишиной, которая стала частью интерьера.Николь закрыла за собой дверь и остановилась у порога, не в силах сделать следующий шаг. Прошло два месяца с тех пор, как она была здесь в последний раз. Два месяца она ночевала в кабинете на пятьдесят втором этаже, потому что возвращаться сюда было невыносимо. Но Ева сказала: «Выдохни. Хотя бы на час». И она приехала.В прихожей было темно. Свет она не включила — не хотела видеть то, что ждало её в гостиной. Вместо этого она сняла туфли и босиком прошла по холодному мраморному полу. Пальцы коснулись гладкого камня, и это прикосновение было почти приятным — что-то настоящее, физическое, что не имело отношения к боли.Гостиная выглядела так же, как в день её отъезда. Диван, на котором они смотрели глупые фильмы, и Зарина комментировала каждую сцену, пока Николь закатывала глаза и делала вид, что ей всё равно. Журнальный столик, на котором до сих пор лежал старый номер какого-то делового журнала — она так и не убрала его. Стопка книг на полке — Зарина вечно начинала новую, не дочитав предыдущую. Николь ворчала: «Ты хоть одну дочитай до конца». А Зарина отвечала: «Жизнь слишком коротка, чтобы дочитывать скучные книги», — и смеялась, запрокинув голову.Николь провела пальцами по корешкам. Одна книга лежала чуть неровно — Зарина, скорее всего, сунула её обратно второпях, когда они в последний раз убирались вместе. Николь машинально вытащила её, чтобы поправить, и из страниц выпала сложенная вчетверо записка.Бумага пожелтела по сгибам. Почерк был знакомым до боли — чуть неровный, с петлями на «л» и «д», с хвостиком у «т», который убегал вверх. Почерк Зарины.Она развернула записку.«Люблю тебя. Даже когда молчу».Николь перечитала эти слова трижды. Потом ещё раз. Буквы расплывались перед глазами, она моргнула — и буквы снова стали чёткими. Зарина написала это когда-то давно, может быть, год назад, может быть, два. Просто так. Не для того, чтобы Николь нашла. Просто чтобы написать. И оставила в книге, которую так и не дочитала.Аккуратно, как хрупкую вещь, Николь вложила записку обратно. Закрыла книгу. Прислонилась лбом к полке. Дерево было прохладным, чуть шершавым.— Дурочка, — прошептала она. И голос её дрогнул.Она не знала, кого имела в виду. Зарину, которая писала такие записки и прятала их в книгах? Или себя — женщину, которая два месяца не могла войти в собственный дом, потому что он был пропитан отсутствием любимого человека?Она оторвалась от полки и прошла на кухню.Холодильник был пуст — уборщица, приходившая раз в неделю, выбросила всё, что могло испортиться. Но магнит остался. Дурацкий розовый фламинго из Ки-Уэста, с одним отломанным крылом и облупившейся краской. Зарина привезла его три года назад — они тогда ездили на weekend, и Зарина, конечно же, забрела в самый безвкусный сувенирный магазин. «Это самая безвкусная вещь, которую я видела», — сказала тогда Николь. А Зарина, ни секунды не думая, ответила: «Значит, он останется здесь навсегда». И прилепила на холодильник.Николь протянула руку и коснулась фламинго кончиками пальцев. Пластмасса была холодной и чуть шершавой. Она не улыбнулась. Но что-то внутри неё — там, где два месяца была только пустота, — чуть шевельнулось.На столешнице стояла кружка. Та самая, из которой Зарина всегда пила чай по утрам. С маленькой трещиной на ободке — Зарина однажды уронила её, когда пыталась одновременно готовить завтрак и танцевать под дурацкую песню, игравшую по радио. Николь тогда сказала: «Выбрось, куплю новую». Зарина ответила: «Она как я. Треснутая, но целая». Кружка осталась.Николь взяла её в руки. Провела пальцем по трещине — тонкой, как волос, чуть шершавой на ощупь. Поставила обратно. Осторожно, будто боялась, что та наконец разобьётся.Она прошла в спальню.Шторы были задёрнуты — она не помнила, задёргивала ли их два месяца назад. На спинке стула висела футболка Зарины. Простая, серая, та, которую она надевала, когда они оставались дома по выходным. Мягкая, чуть выцветшая от стирок. Зарина забыла её — или, может быть, оставила специально. Николь не знала.Она взяла футболку в руки. Ткань была холодной. Николь поднесла её к лицу — и на секунду ей показалось, что она чувствует запах. Не настоящий — память тела. Тот самый запах: сладкая ваниль, кокосовое молоко, что-то цветочное. Запах Зарины. Она вдохнула глубже — и запах исчез, осталась только холодная ткань и слабый аромат стирального порошка. Но на секунду — на одну драгоценную секунду — Зарина была рядом.Николь медленно положила футболку обратно.Она села на край кровати. Их кровати. Той самой, где они засыпали в обнимку, где Зарина шептала «я люблю тебя» в темноте, где Николь просыпалась первой и просто смотрела на неё — на ресницы, на ямочку на щеке, на то, как она приоткрывает губы во сне. Она могла лежать так часами. Но никогда не признавалась в этом.В спальне было тихо. Только кондиционер гудел где-то за стеной — низко, монотонно, как далёкий прибой. И в этой тишине Николь вдруг осознала то, что гнала от себя все эти два месяца.Зарина не могла просто разлюбить её. Не так. Не после трёх лет. Не после всего, что у них было.Записка. Фламинго. Кружка. Футболка. Это не вещи, которые оставляет человек, который «не любит». Это вещи, которые оставляет человек, который ушёл не по своей воле.Николь не знала деталей. Но теперь она знала главное: Зарина лгала. И Николь должна узнать правду.Она встала с кровати. Подошла к окну. За стеклом Майами жил своей обычной жизнью: машины ползли по набережной, пальмы качались под бризом, чайки кричали над океаном. Где-то там была Зарина. Дышала тем же воздухом. Ходила по тем же улицам.Николь взяла телефон.— Ева, это я.— Ники? — голос подруги был сонным, но мгновенно стал встревоженным. — Который час? Ты выписалась?— Я дома.В трубке повисла пауза. Ева знала, что это значит. «Дома» — не просто в пентхаусе. «Дома» — там, где она не была два месяца. Там, где всё напоминало о Зарине.— Ты как? — спросила Ева осторожно.— Мне нужна твоя помощь. Мне нужен адрес Зарины.— Адрес? — Ева замолчала на секунду. — Вы же были вместе три года...— После расставания она переехала. Я не знаю, где она сейчас. А ты, кажется, общалась с Люком.Ева выдохнула — длинно, медленно. Николь слышала, как она колеблется.— Да, у меня есть адрес. Завтра утром пришлю. Но, Ники... будь осторожна. Она не одна.— С кем?— С братом. И ещё кое-что... — Ева замолчала, подбирая слова. — Ты просто будь осторожна. Хорошо?Николь сжала челюсть. Что-то в голосе Евы — недосказанность, осторожность — резануло сильнее, чем она ожидала. Ева что-то знала. Что-то важное. Но сейчас было не время давить.— Завтра я всё узнаю.Она сбросила звонок.В спальне снова стало тихо. Николь стояла у окна, глядя на огни Майами, и в её голове крутились три слова: «Люблю тебя. Даже когда молчу». Зарина писала это, когда ещё была с ней. Когда ничто не предвещало разрыва. И она спрятала записку в книгу — как будто знала, что однажды Николь её найдёт.Николь коснулась запястья. Под серебряным браслетом темнела тонкая чёрная буква — Z. Она провела по ней пальцем.— Я узнаю правду, — сказала она в пустоту. — Чего бы это ни стоило.За окном шумел Майами. Город, который никогда не спит. Где-то в этом городе была Зарина. И завтра Николь её найдёт.