40. Платочек
Оказывается, тяжело спрятать опухшие и раскрасневшиеся от слез глаза, ведь мало кто поверит, что вчера ещё всё было хорошо, а сегодня вдруг простуда из-за ветра. Да и синяки под глазами из-за бессонной ночи не выглядели как симптом болезни. Спасло только упоминание вчерашней грозы, мол промокла сильно и из-за неё простудилась, а не плакала всю ночь сидя на холодном полу. И всем приходилось верить. Особенно было похоже на правду, когда Ванесса шмыгнула носом, хоть и сделала это из-за очередного порыва грусти и поступивших вновь слез.
На завтрак опоздала, пришла последний и единственное свободное место оказалось напротив Фреда, вот так невезение... Усердно мазала на булочку маслом, боялась поднять глаза. Ела через силу, тяжело, проглатывала хлеб вместе с комом в горле, а Уизли смотрел пристально но не произнес ни слова. Хотел, но держался, знал, что если вновь с ней заговорит, ничему не научит. Мучал себя сам, ведь сердце болело от одного её вида.
— Несси, ты такая бледная. — прикоснулась рукой ко лбу Ванессы Джинни, но та слишком сильно напугалась и поперхнулась и без того сухим завтраком.
Фред без слов налил воды в её кубок. Так резко подорвался с места, что привлек к себе любопытный взгляд Ли Джордана. Ну как тут не заметить, что обычно веселый сосед по комнате перестал над ним подшучивать. Теперь уж понял, что виной стали кудри, которые между прочим тоже вели себя странно.
— Ванесса, ты даже не посмотришь на расписание? — передал оставленную на столе бумажку с её именем Симус. — Боже мой, нумерология третьим уроком, у меня бы мозг сгорел.
Ванесса ничего не ответила, бросила в него взглядом и продолжила молчать.
Шорох многочисленных перьев пронесся по залу. Совы вылетали одна за другой оставляя письма и посылки. Точно. Письмо для Сириуса. Нужно побыстрее его написать. Но как то уже совсем не горела этим желанием. Не знала что получит в ответ, может он тоже окажется не её отцом, и она сама себе всё это придумала. Хоуп должна знать точно, но ей Ванесса уж точно не собиралась писать. Вся смелость присущая гриффиндорцам исчезала в мгновенья ока, когда дела касались личных вопросов. Не успела извиниться перед Фредом, а теперь и гордость мешала. Эти мысли не исчезали как те о Сириусе, а оставались с ней и резали изнутри.
Съела совсем немного, но ей хватило. За два дня, будто разучилась есть больше. Впервые её показательный голод стал проблемой, а не решением и вызывал такое же отвращение, как ложь.