Глава 8. В тихом омуте
Поле для фехтования раскинулось за западным крылом академии. Просторная площадка, засыпанная ровным светлым песком, словно сама земля готовилась глотать удары и падения. По краям тянулись длинные скамьи для зрителей, а рядом — стойки с оружием, отточенные до блеска тренировочные шпаги и длинные палаши. Солнце отражалось в их лезвиях так, что иногда приходилось щуриться, и этот блеск всегда будоражил кровь: скоро бой.
Здесь пахло металлом, потом и амбициями. Здесь решалось, кто слабак, а кто достоин уважения.
Я был здесь не раз. И каждый раз чувствовал, что это моё место. Я рос с мечом в руках. Отец учил меня с самого детства: «Сила и честь определяют мужчину, Рональд. Сила — чтобы защищать. Честь — чтобы помнить, кого ты защищаешь». Я и сегодня слышал его голос в голове, когда обхватывал рукоять клинка. Он был рыцарем при дворе, и я всегда считал, что иду тем же путём.
Фехтование для меня не было просто уроком. Это было доказательством. В бою нельзя спрятаться за чужие слова, нельзя сослаться на случай. На поле всё решается просто: кто стоит на ногах, а кто падает в песок. И в этот миг ты показываешь, кто ты есть на самом деле.
Когда объявили, что на поле выйдут все, я лишь ухмыльнулся. Но ухмылка застыла на лице, когда в ряды вошла Элвуд.
Я видел её раньше — слишком часто, чтобы не знать её лица. Та самая крестьянка, что умудрилась поднять на уши всю академию. То магией шарахнула, то с деканом беседовала так, будто сама родилась в знатном доме. А теперь ещё и сюда пришла.
Она вышла на песок уверенно, без робости, и именно это бесило больше всего. Хрупкая, почти изящная, лёгкий шаг, прямые плечи. Выглядела так, будто случайно забрела не в ту дверь и сейчас вот-вот растерянно улыбнётся. Но её взгляд... Я видел в нём нечто другое. Слишком холодное, слишком твёрдое для девушки с её происхождением.
Я скользнул глазами по её телу, оценивая как соперника. Плечи ровные, осанка правильная, хватка на рукояти уверенная. Это не походка крестьяночки, что впервые взялась за меч. Она тренировалась. Долго. У неё была школа.
Я почувствовал, как внутри поднялась волна раздражения. Почему? Почему та, кто должна бы возиться с коровами и огородом, стоит здесь, на равных со мной? Почему она держится так, словно имеет право?
Пальцы сжали рукоять шпаги. Нет, я не собирался позволять ей выйти отсюда с гордо поднятой головой. На песке — не книги, не слова, не красивые речи. Здесь я покажу всем, кто она такая на самом деле.
Преподаватель вышел на середину площадки. Высокий, сухощавый мужчина с чёрными, едва тронутыми сединой волосами, собранными в тугой хвост. Лицо резкое, с острыми скулами и хищным прищуром. Его движения были отточенными, как у человека, для которого шпаги и клинки давно стали продолжением тела.
На нём была простая тёмная форма без излишеств, но она сидела так, что даже самые самоуверенные парни невольно выпрямлялись при его взгляде. На поясе висел меч, не учебный, настоящий, и все знали: он в любой момент может продемонстрировать, насколько их собственные движения ещё грубы и топорны.
Он медленно обвёл нас взглядом. В этом взгляде не было тепла, только холодная оценка.
— Сегодня, — произнёс он низким голосом, в котором слышалась сталь, — мы проведём оценочные поединки. Я хочу видеть ваши ошибки. А ошибки у каждого из вас есть.
По рядам прокатилась тихая нервная волна.
— Один на один, — продолжил он. — Без украшательств, без игр на публику. Ваша задача — показать всё, чему вы уже научились, и дать мне понять, над чем работать дальше.
Он сделал паузу, позволив словам осесть.
— Остальные отходят в стороны. — Его рука указала на края площадки. — Я буду называть фамилии. Двое выходят. Все остальные внимательно смотрят. Наблюдать за чужими ошибками — ничуть не менее полезно, чем признавать свои.
Мы молча подчинились, рассыпаясь по краям. Песок хрустел под ногами, сердца стучали быстрее, чем хотелось признать.
Я — Рональд — стоял, сжимая рукоять, и ждал, когда назовут моё имя. Но взгляд всё время возвращался к Элвуд. Она стояла с непроницаемым лицом, будто уже знала, что выйдет первой.
— Элвуд. Грейсон. На поле.
Имя прозвучало, и я едва заметно ухмыльнулся. Ну конечно. Я знал, что в какой-то момент это случится.
Мы вышли на середину площадки. Песок под ногами был сухим и мягко хрустел, будто сам предвкушал кровь и пот.
Я сразу повернулся к ней лицом, поднимая шпагу в приветственном жесте. Она ответила тем же, и тут я смог рассмотреть её по-настоящему.
Стойка — правильная. Слишком правильная, будто натренированная сотни раз. Колени чуть согнуты, вес перенесён на заднюю ногу. Пятки уверенно упираются в песок. Никакой лишней суеты, никакой неуверенности. Даже клинок она держала легко, но крепко, как человек, для которого оружие — не игрушка.
В глазах... вот в глазах было то, что заставило меня на миг сжать пальцы сильнее. Там не было страха. Ни капли. Только сосредоточенность и что-то ещё — то, что я не мог назвать. Злость? Нет. Холод. Как будто эта девчонка вышла сюда не играть в поединок, а проверить, кто из нас выживет.
Я скривил губы в ухмылке, пытаясь пробить её маску.
— Уверенно держишься для крестьянки. Надеешься, что красивые глаза помогут выиграть бой?
Она не ответила. Только чуть сильнее прищурилась.
Я сделал шаг в сторону, обводя её кругом, проверяя баланс.
— Ну что, ведьма, покажи, чему тебя научили твои огороды и коровы.
Несколько парней у края поля тихо прыснули, кто-то кашлянул, скрывая смех. Но Элвуд даже не дрогнула.
Я стиснул зубы. Эта её тишина раздражала больше любых слов.
Преподаватель сделал короткий жест рукой.
— Начали.
Мы обошли друг друга по кругу. Песок под ногами хрустел, клинки слегка дрожали в воздухе. Я всматривался в Элвуд, а она — в меня. Её стойка оставалась идеальной, взгляд холодным. Ни капли неуверенности.
Первое касание шпаг — проба. Её удар был быстрым, точным, мне пришлось отбить, чтобы не пропустить. Второе движение — ещё быстрее. Она шла в атаку так, будто знала, что я не смогу прорвать её защиту.
— Не плохо, — процедил я сквозь зубы, блокируя выпад. — Совсем неплохо для крестьянки.
Она не ответила. Лезвие свистнуло у моего плеча, и я еле успел отразить удар. В толпе зашумели — все видели, что она держится лучше, чем от неё ждали. Даже лучше, чем от меня ожидали.
Я стиснул зубы. Так просто она не уйдёт.
Мы обменялись ещё серией быстрых ударов, и я впервые почувствовал, что начинаю сдавать. Она двигалась с какой-то пугающей лёгкостью, словно делала это не в первый раз. На миг мне показалось: она уже побеждала десятки раз.
И тогда я решил использовать то, что точно могло её сломать.
— Осторожнее, Элвуд, — бросил я, отбивая её очередной выпад. — А то снова кто-нибудь решит, что ты ведьма. Вспомни, как тебя называли утром? «Крыса», «обманщица»...
Я заметил, как в её глазах что-то вспыхнуло. Она дёрнулась сильнее, удары стали резче, жёстче. Именно этого я и добивался.
— Вот так, — прошептал я сквозь зубы, чувствуя, как металл дрожит в руках. — Покажи всем, какая ты есть на самом деле.
Она шагнула вперёд, и на миг мне показалось, что шпагу выбьет у меня из рук. Толпа ахнула, преподаватель даже сдвинулся с места, готовый остановить.
Но я собрал всю силу и, вместо того чтобы отбить, сделал резкий разворот, сбив её клинок в сторону и ударив плашмя в её плечо.
Она пошатнулась, тяжело дыша. В глазах — ярость. В моём — облегчение.
Я поднял шпагу, изображая поклон.
— Победа за мной, Элвуд. Но знаешь что? Если ты и дальше будешь так злиться, проиграешь куда важнее поединки.
И всё же внутри меня не было торжества. Она была быстрее. Сильнее. Она могла выиграть. И только моя хитрость дала мне шанс.
Я уже почти позволил себе облегчённо выдохнуть, но в следующую секунду Элвуд шагнула вперёд. Не сдалась. Не признала поражение.
Её шпага взвилась в воздухе, сверкая в солнечных лучах, и она врезалась в меня с новой силой.
— Это был ты! — её голос сорвался на крик. — Это ты сделал!
Удар за ударом, резкий, точный, слишком отточенный для учебного поединка. Её движения больше не были просто тренировочными — это была настоящая атака.
Я едва успел отступить, парировать, уйти в сторону. Сердце колотилось, ладони вспотели, но сильнее всего меня поразило другое — её глаза.
В них горело не только бешенство. Там было отчаяние. Такое, что на миг я замер, не понимая, откуда оно в ней.
— Элвуд, бой окончен! — голос преподавателя расколол воздух. Он уже сорвался с места, песок взметнулся из-под его сапог, когда он бросился к нам.
Но она его не слышала. Или не хотела слышать. Её клинок свистел всё быстрее, точные удары сыпались один за другим, каждый из которых мог бы оказаться настоящим смертельным выпадом.
Я отбивался, чувствуя, как её напор буквально обрушивается на меня, и злость поднималась внутри. Она меняла правила. Она рушила саму суть поединка, превращая его в дуэль на грани жизни и смерти.
— Ты в своём уме?! — выдохнул я, блокируя очередной удар. — Или хочешь снова всем доказать, что ты ведьма?
Её лицо исказилось, и она ударила ещё яростнее.
Я стиснул зубы, парируя, и сквозь шум клинков бросил:
— Смотри на себя, Элвуд. Ты сама даёшь им повод. Никакие слухи не нужны — ты и есть их лучшая история!
Она рванулась вперёд, и мне пришлось отступить назад, чувствуя, что с каждой секундой её ярость становится только сильнее.
А в этот миг преподаватель уже был почти рядом, его шаги гулко отдавались в песке, и я знал: ещё секунда — и он встанет между нами.
Её клинок свистнул у моего плеча — ещё мгновение, и он мог войти в плоть. Я отбил удар, но понял, что силы на исходе. Она будто не уставала. Будто с каждой секундой становилась только быстрее и злее.
— Элвуд, остановись! — голос преподавателя прорезал воздух.
Но она не слышала. В её глазах было пламя, дикое, беспощадное. Она ударила снова — и в этот миг на поле влетела фигура наставника. Его меч, настоящий, блеснул на солнце и мощным движением выбил её шпагу в сторону.
Клинок вылетел из рук Лиссы и со звоном упал в песок.
Она замерла, тяжело дыша, и в этот миг по её лицу скатилась первая слеза. Потом вторая. Она резко прижала ладонь к глазам, будто хотела стереть их, но не смогла.
— Хватит, Элвуд! — рявкнул наставник. — Это было безрассудство!
Она дрогнула, словно слова ударили сильнее клинка. Потом вдруг развернулась и побежала прочь. Песок взметнулся под её шагами, и в зале повисла тишина.
Я стоял, тяжело дыша, всё ещё держа шпагу в руках. На месте, где только что шёл бой, осталась лишь её тень — и ощущение, что она была в шаге от того, чтобы действительно вонзить клинок в моё тело.
Я стиснул зубы.
— Сумасшедшая, — прошептал я, хотя в груди жгло другое чувство.
Не злость. Не ненависть. Страх. И непонимание. Потому что в её отчаянии я увидел то, чего никак не мог объяснить.
Может, я перегнул палку. Может, зря приплёл утренний скандал. Я хотел вывести её из равновесия, но не думал, что увижу в её глазах... такую бездну. Как будто она билась не со мной, а с чем-то большим.
— Вот ведьма, — услышал я рядом шёпот.
— Ей не место среди нас. С такими в одном строю стоять — только смерть себе подписывать.
— Лучше бы её вышвырнули к чёрту из академии.
Голоса студентов нарастали, будто кто-то специально подталкивал толпу к нужным словам. Я чувствовал, как их взгляды вонзаются в меня, словно ожидали, что я поддакну, что я — как обычно — усмехнусь и соглашусь.
Я резко обернулся к ним.
— Заткнитесь! — рявкнул так, что несколько человек отшатнулись.
На площадке воцарилась тишина, резкая, как удар.
Я провёл взглядом по лицам однокурсников. Они ждали одобрения, они ждали, что я продолжу травлю. Но я не смог. Потому что внутри всё ещё стоял её взгляд. И это проклятое чувство стыда.
Я отвернулся, сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Да, я хотел её принизить. Хотел доказать всем, что Элвуд — не больше чем вспышка на песке, случайность. Но теперь... теперь я видел совсем другое.
Её крик, её удары, её слёзы — это была не угроза. Это была боль, вырвавшаяся наружу.
И в тот миг мой страх исчез. Вместо него пришло другое чувство — тяжёлое, непривычное.
Сочувствие.
Кто вообще додумался до этого? Эти надписи утром на стенах, эти слова, что теперь звучали у всех на устах. Я знал многих задир в академии, знал, кто любит поглумиться. Но та жестокость... та изощрённость — явно не простая шутка.
Я не понимал, почему она так задела меня. Почему теперь хотелось найти того, кто это сделал, и выбить из него всю дурь.
***
Коридоры академии гулко отдавались шагами. Моими — уверенными, отмеренными, и щебетанием тех, кто тянулся по обе стороны.
— Ты видела её лицо, когда надписи показали? — прыснула одна. — Я думала, она прямо там разревётся.
— А разве не разревелась? — подхватила другая, и обе прыснули, прикрываясь ладонями, будто от этого их язвительные смешки становились изящнее.
Я слушала их, но не смеялась. Только чуть улыбнулась уголком губ, как меня учили. Так проще — маска на лице, правильная реакция, и никто не усомнится, что ты «своя».
Подруги. Смешное слово. На самом деле это были лишь удобные фигуры в партии моих родителей. Те девушки, чьи семьи выгодно располагались при дворе, чьи связи открывали двери туда, куда простому ученику никогда не пробиться.
Они мне не нравились. Их пустой смех, бесконечные сплетни, постоянные насмешки — всё это утомляло. Но я знала цену этим связям. Знала, что в глазах матери и отца именно рядом с ними я должна быть. «Сильная стая всегда важнее одиночки», — любила повторять мать.
И я играла роль. Идеальная улыбка. Холодные глаза. Внимание к их словам.
Хотя иногда, когда они увлекались очередной травлей, мне хотелось сорвать эту маску и закричать.
Коридоры академии тянулись бесконечной вереницей арок и дверей, а я шла посередине — будто по выложенной мозаикой дороге, по которой судьба давно определила мой шаг.
Принцесса соседнего королевства. Наследница рода Рейв. Эти слова звучали так гордо, так весомо — и вместе с тем висели на плечах, как свинцовая мантия.
Я не просто дочь монарха. Я — будущая носительница дара, от которого зависела защита всего королевства. Родовой дар, который передавался по женской линии, словно сама земля выбирала хранительницу. Последней, кто владел этой силой, была моя бабушка.
Она была единственным человеком, рядом с которым я чувствовала себя... собой. Не принцессой, не наследницей, не той, чьи шаги должны быть идеальны, а улыбка безупречна. Просто внучкой, которую любят.
Когда бабушка умерла несколько лет назад, всё изменилось. Мир стал холоднее, жестче. Родители смотрели на меня не как на дочь, а как на наследницу дара, которую нужно воспитать, закалить, подогнать под ожидания.
С тех пор мне стало труднее дышать. Я играла роль, улыбалась там, где не хотелось, и держала рядом тех, кто мне был неприятен, — как сейчас этих девушек. Они были нужны двору, значит, нужны и мне.
Но иногда я чувствовала, что теряюсь в этой роли. Что Аделина-человек умирает, уступая место Аделине-обязанности.
И именно поэтому каждая чужая боль отзывалась во мне эхом. Даже если я не имела права её показать.
— Надо зайти, — протянула одна из девушек, демонстративно поправляя локон у зеркальной вставки в стене. — После истории я чувствую себя так, будто на меня вылили ведро помоев.
Вторая фыркнула, подхватывая:
— Ну, конечно. Ты же должна быть безупречна, даже если просто идёшь в библиотеку.
Я лишь кивнула. Пусть так. Пусть мы идём «по нужде» — или, точнее, чтобы они могли ещё раз навести красоту, поправить платья, посудачить. Для меня это было лишь ещё одно звено в бесконечной цепочке ритуалов, к которым я привыкла.
Но именно поэтому мы оказались у двери уборной. И именно поэтому я услышала то, чего совсем не ожидала.
Глухие всхлипы. Сдавленные, будто кто-то изо всех сил пытался сдержаться, но не мог.
Мои «подруги» замерли на мгновение, а потом, разумеется, обменялись взглядами — в которых тут же вспыхнул азарт. Сплетня, драма, слабость чужая. Для них это было сокровищем.
— Слушайте... — одна из них прижала ладонь к губам, но глаза блестели. — Это же Элвуд?
Вторая прыснула.
— Вот так номер. Наша «храбрая ведьмочка» плачет в туалете.
Я ничего не сказала. Только сжала пальцы в кулак, так крепко, что ногти впились в ладонь.
Потому что внутри во мне боролись два мира: холодная маска принцессы, которой предстояло отвечать за своё королевство, и та самая девочка-внучка, которая знала, что значит терять опору и оставаться одной.
— Элвуд? — голос одной из них зазвенел в воздухе, нарочито громко. — Ты что, правда сидишь здесь и ревёшь?
Вторая прыснула и добавила:
— Ах да, это же не поединок, где можно помахать шпагой. Тут приходится справляться самой. Видимо, силенок не хватило.
Они захохотали, и смех отразился от каменных стен, будто стал ещё резче.
За дверцей кабинки слышался только неровный вдох. Тот самый, который бывает, когда пытаешься не разрыдаться в голос, но грудь уже предательски дрожит.
— Интересно, — продолжила первая, — если это узнают парни, она вообще на глаза покажется? Или сразу соберёт свои тряпки и уберётся туда, откуда пришла?
Вторая фыркнула:
— Не переживай, с её «талантами» она найдёт место. Может, в деревне крысы как раз скучают по компании.
Обе снова прыснули.
Я стояла чуть позади, не подхватывая их насмешки. Снаружи — идеальная улыбка, лёгкая, холодная. Внутри — тяжёлое, вязкое чувство.
Я видела много лиц, когда люди плачут. Видела в собственном дворце. Но в этом плаче слышалось что-то слишком знакомое — беспомощность, сжатая в комок боли. То, что я когда-то уже знала.
Дверь кабинки с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Элвуд вышла так резко, что обе мои спутницы отшатнулись.
— Что ты этим хочешь сказать?! — её голос сорвался на крик, пронзительный, дрожащий от слёз и ярости.
Лицо раскраснелось, глаза блестели, но в них горело не бессилие, а что-то дикое. В тот миг она казалась зверем, загнанным в угол, готовым кинуться на охотников.
Одна из девушек только хмыкнула, приподняв подбородок:
— О, гляди-ка, у нашей «ведьмочки» ещё и зубы есть.
— А то, что ей не место здесь, — добавила вторая, скрестив руки на груди. — В академии для таких, как ты, места нет. Все уже знают, что ты — крыса. Разве не читала надписи?
— Да, да, — подхватила первая, с удовольствием. — Крыса и обманщица. Даже твой маленький спектакль в столовой ничего не изменил. Думаешь, кто-то поверил, что ты добрая?
Они обступили её полукругом, наслаждаясь её вспышкой.
А я стояла чуть в стороне. Смотрела, как Лисса дышит тяжело, как дрожат её пальцы, как в глазах её перемешиваются отчаяние и злость.
И в этот момент я поняла: ещё чуть-чуть — и она сорвётся.
Лисса дрогнула, словно на мгновение собиралась проглотить все слова. Но в следующую секунду рванулась вперёд.
— Замолчи! — выкрикнула она и схватила одну из моих спутниц за ворот. Девушка ойкнула, пошатнулась, но не отпрянула. Наоборот — её глаза сверкнули злорадством.
— Вот! — выкрикнула она. — Смотрите! Она сама подтверждает, что без силы ничего не может. Только давить!
Вторая прыснула, но отступила на шаг, словно всё же не ожидала, что Элвуд сорвётся так резко.
Я сделала шаг вперёд. Холодно, отчётливо, с той интонацией, что всегда звучала у моей матери:
— Хватит.
Лисса замерла. Её пальцы всё ещё сжимали ворот, глаза блестели от слёз и ярости. Но мой голос будто прорезал эту истерию.
— Отпусти, — добавила я тише, но твёрже. — Не давай им того, чего они хотят.
Она дрогнула и разжала руку.
Девушка, которую она схватила, тут же отпрянула, поправляя смятый воротник и бросая ядовитый взгляд.
— Трусливая ведьма, — прошипела она. — Всё равно ты здесь чужая.
— Пошли, — вторая взяла её под руку, и обе, бросив ещё несколько колких взглядов, покинули уборную. Их смех затих в коридоре.
Я осталась с Элвуд наедине. Она стояла напротив меня, тяжело дыша, с красными глазами и дрожащими губами. В ней было столько огня — и столько боли, что я невольно задержала дыхание.
И в этот момент я поняла: если продолжу молчать, то не смогу смотреть на себя в зеркало.
— Чего тебе? — сорвалась Элвуд, голос дрожал от слёз, но в нём звенела злость. — Пришла насладиться зрелищем? Добавить ещё пару оскорблений? Ну так давай! Давай, Аделина, добей меня!
Я встретила её взгляд. Такой прямой, обжигающий, будто шпагой в сердце. Обычно люди отводили глаза, ломались под моим холодом. Но она — нет. Она смотрела, как на врага. И именно это заставило меня заговорить.
— Знаешь, — слова слетели тише, чем я ожидала, — я завидовала тебе.
Её брови резко взлетели вверх, и в глазах вспыхнуло неверие, почти ярость.
— Завидовала? Ты?! — её голос сорвался на смешок, горький и резкий. — Мне? Девчонке, которую вы называете ведьмой и крысой? Да я для тебя развлечение, Аделина. Повод поднять голову выше и показать всем, какая ты благородная и безупречная!
Я хотела возразить, но она не дала.
— Не смей меня жалеть, — продолжила Лисса, дыша прерывисто. — Я всегда держалась сама и дальше буду. Не нужно твоего сожаления.
Я сжала пальцы. Её слова жгли, но я понимала — она права. Моё признание прозвучало не так, как я хотела. Я хотела сказать другое. Что её упорство, её дерзость... это то, чего у меня никогда не было. Но сейчас любые слова были бы пустыми.
Я тихо вдохнула, выровняла спину и произнесла едва слышно:
— Прости. Я... не то хотела сказать.
Её глаза вспыхнули снова — недоверие, злость, усталость. Я не выдержала этого взгляда.
Развернувшись, я просто вышла из уборной. Шаги эхом разнеслись по коридору. В груди что-то сжималось, но я не дала себе остановиться. Маска снова встала на место.
Впереди ждала лекция. А позади — девчонка, которая рушила мои стены одним взглядом.
Я шла по коридору, позволяя каблукам отчётливо отбивать шаги по каменному полу. Обычно этот звук придавал мне уверенности. Сегодня же — раздражал.
Я сказала правду. Я действительно завидовала Элвуд. Но почему именно ей?
Мама всегда требовала одного: быть первой. В учёбе, в манерах, в магии. Ни шагу в сторону, ни тени сомнения. «Принцесса должна сиять так, чтобы остальные терялись в её свете».
И я старалась. Годами. До крови на ладонях, до усталости, от которой хотелось кричать. Я никогда не имела права сломаться, заплакать, позволить кому-то увидеть слабость.
А Элвуд... она пришла сюда неизвестно откуда, без имени, без рода. И затмила всех. Даже когда её осыпали колкостями, когда толпа шепталась за её спиной, она стояла прямо, будто этот яд её не касался. Даже её крик, её слёзы в уборной — это не было слабостью. Это была сила. Настоящая, живая. Та, которой мне всегда не хватало.
Именно поэтому я ей завидовала.
Я бы так никогда не смогла.
Я остановилась, глубже вдохнув. Перед глазами встали утренние стены столовой, исписанные словами «крыса», «ведьма», «обманщица». От одной мысли о них внутри всё сжалось.
Кто решился на такой ужасный шаг?
Это была не детская выходка. Это — жестокость. Я видела, как слова могут ранить сильнее клинка. И в её глазах сегодня я увидела именно эти раны.
И впервые за долгое время я поймала себя на том, что хочу знать правду. Кто стоит за этим. И почему.
Я продолжала идти, но мысли бежали быстрее шагов.
Если уж быть честной — эти девицы рядом со мной всегда вызывали скуку. Пустые слова, пустые улыбки. Без своего отражения в зеркале они терялись, будто их вовсе не существовало.
А Элвуд... она другая. В её глазах было то, чего я не видела у многих придворных — огонь. Она могла падать, разбиваться, позволять себе крик и слёзы, но потом снова вставала. И продолжала идти.
Именно поэтому я завидовала ей.
Я задумалась: может, всё это — шанс?
Если я хочу найти правду о том, кто решился на такое унижение, мне нужны те, кто не прячется за масками. Кто умеет быть настоящим, каким бы тяжёлым это ни было.
И, возможно, в моём окружении должно быть место не злобным задиристым выскочкам, а тем, кто умеет идти, даже если весь мир против них.
Я невольно усмехнулась. Какой парадокс: я — принцесса, наследница дара, обязана быть первой. А тянет меня к той, что сейчас стоит последней.
***
В библиотеке всегда было тише, чем в любом другом месте академии. Здесь даже воздух казался другим — тяжёлым от запаха старых страниц, сухим, как песок времени. Я сидела за высоким дубовым столом, передо мной раскрытая книга, но глаза скользили по строчкам, не вникая в слова.
Мысли упрямо возвращались к Лиссе.
Я видела, как она сражалась сегодня на фехтовании. Видела её глаза — полные злости, отчаяния и чего-то такого, что заставляло сердце сжиматься. Она была как раскалённое железо: готовое пробить всё, но вместе с тем — обжигающее саму себя.
Она ведь не плохая. Я знала это.
Кто-то скажет: «опасная», «вспыльчивая», «ведьма». Но разве тот, кто без колебаний заступился за девчонку с очками — за меня — может быть по-настоящему плохим?
Когда все вокруг только смотрели, пряча глаза, она была единственной, кто сделал шаг вперёд. И этим шагом изменила всё для меня. Не просто день, не просто момент — моё представление о том, что я не обязана всё время быть в одиночестве.
Дружба. Она сама предложила её, неловко, неуклюже, но от души. А я так давно ждала, чтобы хоть кто-то сказал: «Ты не одна».
Теперь же — весь зал, стены, эти ужасные слова. «Крыса. Ведьма. Обманщица.»
Я закрыла глаза, прижала ладонь к странице, словно бумага могла забрать моё волнение.
Как ей помочь?
Я не сильная. Не смелая, как она. Я не могу выйти в зал и закричать, чтобы все замолчали. Я умею только читать, искать ответы в книгах. Но, может быть, именно это и нужно?
Если она ищет правду об Академии, о Сфере желаний — я могу стать её глазами и руками среди книг. Могу помочь ей находить то, что скрыто.
А ещё... я могу быть рядом. Иногда достаточно просто сидеть вместе и знать, что тебя видят. Что ты не пустое место.
Я тихо вздохнула. Она помогла мне тогда, когда никто другой не решился. Значит, теперь моя очередь.
И, наверное, в этом и есть смысл дружбы: поддерживать не только в победах, но и в тех моментах, когда весь мир кажется врагом.
Я коснулась страницы и прошептала:
— Я помогу тебе, Лисса. Даже если никто другой не станет.
Тишину нарушил звонкий смех, от которого у меня по спине пробежал холодок. Я подняла голову от книги — в библиотеку вошли две девушки. Их невозможно было не узнать.
Летиция Морн — высокая, худощавая, с резкими чертами лица и тёмными волосами, обрезанными до плеч. В её движениях всегда было что-то от ястреба: резкое, колкое, опасное.
Рядом с ней — Селеста Арви, полная противоположность. Светловолосая, улыбчивая, с круглым лицом и ямочками на щеках. Но её улыбка редко означала доброту — чаще в ней пряталась насмешка.
Они уселись за соседний столик, не утруждая себя тишиной, и тут же заговорили так громко, чтобы все слышали.
— Ты видела её лицо, Летиция? — Селеста прыснула, прикрывая рот ладонью. — Как она дрожала! Чуть не растеклась прямо там, в уборной.
Летиция фыркнула, откидывая волосы назад:
— Смешнее всего было, как она сорвалась. Кричит, мечется — будто безумная. А глаза... — она изогнула бровь, изображая испуг. — Как у загнанного зверька.
— Ну так и есть, — подхватила Селеста. — Зверёк из деревни, забравшийся туда, куда не стоит. В академии ведь не место для таких.
Обе засмеялись, и смех их разнёсся по залу, режа уши.
Я крепче сжала книгу в руках. Каждое слово било, будто нож.
Они наслаждаются её болью.
Летиция наклонилась ближе к подруге, но говорила так же громко:
— Интересно, сколько ещё она выдержит? Я бы на её месте уже сбежала домой. Но ей, видно, нравится позориться.
— Конечно, — Селеста сделала вид, что сочувствует, но уголки её губ предательски дрогнули. — Это же её единственный способ привлечь внимание. Другого-то у неё нет.
Снова смех.
Я чувствовала, как слова режут воздух, как смех вонзается под кожу. Обычно я бы промолчала. Опустила голову, закрылась бы страницами, как щитом, и пересидела бурю.
Но теперь всё было иначе.
Перед глазами стояла Лисса. Та самая, которая встала тогда в столовой, когда все отвели глаза. Она не думала, что будет с ней потом, не взвешивала риски. Просто не смогла пройти мимо.
Лисса бы не стояла в стороне.
Эта мысль била, как колокол.
И если она смогла защитить меня, то я тоже должна защитить её. Хоть раз. Хоть так.
Сердце грохотало в груди, ладони вспотели, но ноги сами подняли меня со скамьи. Я шагнула к ним. Летиция и Селеста оторвались от своих смешков и уставились на меня, будто я привидение.
— Хватит, — сказала я. Голос дрогнул, но я выровняла его. — Вы даже не представляете, что говорите.
Летиция усмехнулась, склонив голову набок:
— А, это ты. Очки. И что ты нам сделаешь? Будешь читать лекцию?
Селеста прыснула, подхватив:
— Или спрячешься за книжкой, как обычно?
Я почувствовала, как что-то во мне обрывается. Нить, за которую я держалась всю жизнь, — молчи, не высовывайся, терпи.
— Нет, — сказала я, и мои пальцы сжали корешок книги так крепко, что побелели костяшки. — Я не буду молчать. Она помогла мне, когда вы издевались. И если вы хотите оскорблять её — тогда попробуйте оскорбить и меня.
Слова прозвучали слишком громко, слишком резко. В библиотеке даже несколько студентов обернулись.
Летиция прищурилась, шагнула ближе, глядя на меня сверху вниз:
— Ты знаешь, с кем говоришь? Думаешь, ты и твоя «ведьмочка» можете перечить нам?
— Думаю, да, — выдохнула я.
И в тот момент всё решилось. Я подняла книгу — тяжёлый том в тёмном переплёте — и резко замахнулась. Но...
Чья-то рука мягко, но твёрдо сжала мою.
Это был Рональд Грейсон. Он мельком взглянул на поднятую мною книгу, затем — на девушек, и лицо его стало совершенно другим: не насмешливым, а холодно-решительным. Его голос, когда он заговорил, был низкий и резкий, и от него пошло такое же действие, как от удара:
— Убирайтесь. Сейчас же.
Летиция и Селеста расхохотались, и их смех стал ещё ехиднее.
— Что, Грейсон, решил стать благородным? — протянула Летиция, — Ну-ка, покажи нам своё рыцарство. Или будешь за девочками плакать?
— Да брось, — подтвердила Селеста. — Она тут со своими книжками, ненормальная какая-то.
Они кинули на нас презрение и ещё парочку ядовитых фраз, которые, казалось, должны были добить меня до конца. Но в ответ Рон лишь сжал мою руку сильнее, и вдруг в его голосе не осталось прежней злости — только тихая, но опасная твёрдость:
— Я сказал — убирайтесь. Идти будете без шума.
Он не кричал; он произнёс это так спокойно, что в словах прозвучала угроза — не пустая бравада, а обещание. Девушки на миг ахнули, осознавая, что с этим человеком лучше не ссориться. Они ещё швырнули пару последних оскорбительных слов — «ненормальная», «книжная крыса» — но их шаги уже ускорились.
Когда они вышли из зала, воздух словно выдохнул. Я стояла, держа в руке тяжесть книги, а Рон всё ещё держал мою ладонь. Его глаза быстро пробежали по моему лицу, и на секунду в них мелькнуло то, что я не успела разглядеть раньше — нечто похожее на... беспокойство.
Он тихо отпустил меня и чуть назад отошёл, словно возвращаясь к привычной маске. Но голос его был уже иным, немного мягче:
— Не делай так.
Я резко закрыла книгу, прижимая её к груди, и уставилась на Рона.
— Ну? — вырвалось у меня слишком резко. — Что дальше? Будешь смеяться надо мной? Или скажешь, что зрелище было забавным?
В его лице не дрогнуло ни одной привычной насмешки. Он лишь чуть склонил голову и выдохнул:
— Нет. Я хотел поговорить.
Я нахмурилась, готовая к подвоху.
— Поговорить? Ты? Со мной?
— Да, — ответил он спокойно. — И извиниться.
У меня на миг перехватило дыхание. Я моргнула, будто не поверила собственным ушам.
— Извиниться?.. — переспросила я, чувствуя, как раздражение смешивается с растерянностью. — После всего?
Рон провёл рукой по волосам, будто это признание давалось ему нелегко. Его голос стал ниже:
— Я перегнул палку. Не только сегодня, а и раньше.
Я смотрела на него, пытаясь понять — это игра? насмешка? Но в его глазах не было привычного огня злости. Только усталость и что-то, похожее на искренность.
— Я не жду, что ты поверишь, — добавил он. — Но... это правда.
Я крепче прижала книгу к груди. Всё внутри во мне сопротивлялось — хотела оттолкнуть, сказать, что слишком поздно. Но слова застряли в горле.
— Я... не знаю, что сказать, — призналась я тихо.
Он усмехнулся — но не злобно, а скорее горько.
— Можешь ничего не говорить. Просто знай: я больше не хочу видеть тебя жертвой их издевательств.
Я всё ещё не могла отвести взгляда, но внутри бушевала буря сомнений. Рональд извиняется? Это звучало так неправдоподобно, что хотелось рассмеяться. Но его лицо оставалось серьёзным.
— Знаешь, — продолжил он, — я хотел бы извиниться не только перед тобой.
Я напряглась, ожидая подвоха.
— Перед кем ещё?
— Перед Элвуд, — сказал он без тени насмешки. — Я был слишком жесток с ней. А самое главное — это не я сделал то, что вы видели утром в столовой.
Моё сердце ухнуло вниз.
— Не ты?..
Он покачал головой.
— Я много раз был дураком по отношению к ней. Но до такого я бы не опустился. Эти надписи... — его челюсть дёрнулась, и кулаки сжались. — Это было низко. Слишком даже для тех, кто её ненавидит.
Я всё ещё сомневалась. Слишком уж много в нём было колкостей и злости раньше.
— И зачем ты мне это говоришь?
— Потому что хочу найти того, кто это сделал, — ответил он просто. — Я не обязан тебе или ей ничем. Но есть вещи, которые нельзя оставлять без ответа.
Я опустила глаза на книгу в руках, пытаясь скрыть, что растеряна. Его слова были неожиданными, резкими, но... честными. Во всяком случае, именно так они звучали.
Может ли человек, который всегда был моим мучителем, вдруг заговорить так? Или это лишь маска, новая игра?
Я не знала. Но впервые в голосе Рональда я услышала не насмешку, а решимость.
Я закусила губу.
— Если это не ты... тогда кто? Может, Аделина? Или её подружки? Они ведь всегда первыми спешат оскорбить Лиссу.
Рон прищурился, резко качнул головой.
— Нет. Не они.
Я удивлённо моргнула.
— Почему ты так уверен?
— Потому что они слишком гордые, — сказал он хрипло, но твёрдо. — Подлое слово на стене — не их стиль. Они любят ядовито улыбаться в лицо, бросать колкости при свидетелях, но вот так, исподтишка? Никогда. Для них это падение ниже собственного достоинства.
Я нахмурилась. Его рассуждения звучали логично, но от этого становилось только тревожнее.
Если не они... и не он... то кто?
В этот момент в коридорах пронзительно раздался звонок, возвестивший о начале обеда. Я вздрогнула, вернувшись к реальности.
Рон поднял бровь, чуть смягчив выражение лица.
— Пошли. Всё равно у нас одна дорога.
Я прижала книгу к груди и кивнула. И мы двинулись рядом, шаг в шаг, каждый погружённый в свои мысли.
Но внутри у меня гудело одно: загадка становилась ещё более запутанной.
***
Сегодня я проиграла самой себе.
Эмоции били через край, и я позволила им вырваться наружу. Я показала слабость. Слёзы. Отчаяние. Всё то, что мои обидчики так жаждали увидеть.
И теперь они будут помнить именно это. Не мои удары, не то, что я сумела дать отпор Рональду на поле. Нет. Они будут вспоминать, как я кричала, как дрожали мои руки, как я сбежала.
Я сидела в столовой, уставившись в тарелку, в которой еда давно остыла. Шум голосов вокруг казался далёким, будто я слушала его сквозь толщу воды.
Кто мог это сделать?
Я перебирала в уме имена. Аделина. Её подруги. Они всегда рядом, всегда находят способ уколоть. У них достаточно яда, чтобы вылить его и на стены. Но... это выглядело слишком грязно даже для них. Слишком низко.
Рональд? Его ненависть была очевидной. Но его злость всегда была в лоб, открытая. Он давил силой, насмешкой, но не прятался за анонимностью. Да и зачем? Он привык побеждать лицом к лицу.
Я потерла виски, чувствуя, как подступает усталость.
Если не они... то кто?
А может, я ищу слишком очевидно? В академии сотня студентов, и половина из них уже шепчутся за моей спиной. Может, виновник вовсе не из тех, на кого я смотрю. Может, это кто-то, кому я даже имени не знаю.
От этой мысли стало холодно. Потому что настоящая угроза — та, что скрывается в темноте, пока ты ищешь её в лицах, знакомых и понятных.
Я уткнулась в ложку, пытаясь заставить себя проглотить хоть кусок. В голове всё ещё звучали шепотки, вспышки сегодняшних сцен, и от этого еда казалась безвкусной.
— Можно? — раздался тихий голос.
Я подняла глаза и увидела Марьель. Она села напротив, аккуратно придвинула поднос и, словно нарочно, сделала вид, что не замечает моей мрачности.
Я уже хотела выдохнуть с облегчением, но тут рядом с ней опустился ещё один поднос. Я замерла.
Рональд.
— Ты издеваешься? — процедила я сквозь зубы. Агрессия всё ещё жила во мне, хоть и не бушевала так, как днём.
Он поднял руки ладонями вверх, будто показывая, что без оружия:
— Спокойно. Я пришёл не драться.
Я прищурилась.
— Тогда зачем? Чтобы снова унизить?
Его челюсть напряглась, но он выдержал мой взгляд.
— Нет. Я хотел извиниться.
— Извиниться? Ты? Передо мной? — в моём голосе сквозил недоверчивый смех.
— Да, — он сказал это ровно, без привычного сарказма. — За то, как я вёл себя. На поле. И раньше тоже.
Я фыркнула, но внутри что-то дрогнуло.
— Слова ничего не меняют.
— Я знаю, — он кивнул. — Но ты должна знать: то, что случилось утром в столовой — не моих рук дело.
Я вздрогнула и резко огляделась по сторонам. Стены уже были чистыми, только тёмные разводы на камне напоминали о надписях. И от этого внутри снова закололо — будто я стою под прицелом, но не знаю, кто держит оружие.
— Красиво вышло, да? — я сжала пальцы, стараясь не выдать дрожь. — «Крыса», «ведьма», «обманщица»... А ты утверждаешь, что не при чём.
— Я утверждаю то, что есть, — голос его стал твёрже. — Я не делал этого. И хочу выяснить, кто сделал.
Я смотрела на него и пыталась понять: это правда или новая игра? Но в этот раз в его глазах не было привычной насмешки.
— Лисса... — негромко вмешалась Марьель, поправляя очки. — Думаю, он говорит правду.
Я резко обернулась к ней.
— Почему ты так решила?
Она смутилась, но всё же выпрямилась, как могла:
— Потому что я была там, в библиотеке. Он... — Марьель на миг запнулась, будто взвешивая слова. — Он защитил меня. От Летиции и Селесты. И сказал то же самое: что это не он.
Рон скрестил руки на груди, бросив на неё быстрый взгляд, но промолчал.
Я сжала губы. Внутри всё сопротивлялось. Он защищал? Он извиняется? Всё это слишком не вязалось с тем образом, который я видела раньше.
— Красиво, — пробормотала я, хмурясь. — Очень красиво выходит. Сначала играешь в обидчика, потом — в рыцаря. Может, это очередная маска, чтобы втереться в доверие?
Рон фыркнул, но не зло.
— Веришь или нет — твоё дело. Я сказал всё, что хотел.
Марьель тихо выдохнула и посмотрела на меня через стекло очков. В её взгляде было столько искренности, что я на миг дрогнула.
Но сомнения всё равно остались. Слишком много врагов, слишком мало друзей. А самое страшное — я уже не понимала, где грань между правдой и ложью.
Я опустила глаза на остывшую кашу.
Я отложила ложку и машинально подняла глаза.
По залу, легко лавируя между столами, шла Аделина. Её походка была всё такая же величественная, словно она ступала не по каменному полу академии, а по мрамору собственного дворца.
Ещё один сюрприз.
Я сузила глаза, приготовившись к очередной язвительной реплике. Но вместо неё Аделина, остановившись у нашего столика, спросила ровным голосом:
— Можно к вам присесть?
Я уже открыла рот, чтобы резко ответить, но Рон обогнал меня:
— Конечно. Нам всем есть что обсудить.
— Тебе слово никто не давал, — бросила я, сжав зубы, и перевела строгий взгляд на Аделину. — Ну что? Ты тоже пришла извинения предлагать?
Аделина встретила мой взгляд спокойно.
— Это лишь часть того, что я хотела бы сказать, — произнесла она негромко. — Но, видимо, это не имеет значения.
В её голосе не было привычного яда, но и мягкости тоже. Слова прозвучали так, будто за ними скрывалось куда больше, чем она могла позволить себе произнести сейчас, в окружении десятков глаз и ушей.
Я сжала пальцы о край стола, чувствуя, как напряжение между нами густеет, как перед грозой.
Вокруг нас всё громче поднимался рой шёпотов. Я прекрасно знала, что мы стали центром внимания — трое, которых чаще видят в перепалках, чем за одним столом, вдруг сидели вместе. Казалось, воздух дрожал от любопытства, словно весь зал затаил дыхание в ожидании.
Аделина, словно чувствуя этот накал, первой нарушила тишину:
— Послушай, Лисса... — её голос был чуть тише обычного, но от этого звучал ещё твёрже. — Я пришла сюда не для того, чтобы продолжать ссоры. Я... хочу помочь.
Я прищурилась, чувствуя, как в груди нарастает раздражение. Но она не остановилась:
— Мне действительно стыдно за то, как я себя вела. За слова, за холод. Возможно, мне понадобилось слишком много времени, чтобы это понять, но...
— Сядь, — перебила я её.
Она моргнула, будто не сразу поняла.
— Просто сядь, Аделина, — повторила я, и мой голос прозвучал жёстко, резче, чем я хотела. — Если уж ты решила говорить — делай это без красивых речей.
Тень мелькнула в её глазах, но вместо привычной язвительности она лишь медленно опустилась на скамью рядом с Роном. На секунду её плечи будто дрогнули, словно с них сняли невидимую ношу.
Я отвернулась, чтобы не встречаться с её взглядом, но всё равно чувствовала, как напряжение между нами пульсирует, как жгучий ток.
Рон усмехнулся, качнув головой, но даже он на этот раз воздержался от комментариев. Марьель, напротив, застыла с ложкой на полпути ко рту и смотрела на нас так, будто мы играем в партию, правила которой известны только нам.
В зале шёпот усилился, и я ясно уловила обрывки фраз:
— ...вместе за столом...
— ...кто бы мог подумать...
— ...неужели мирятся?..
Я стиснула зубы. Пусть думают, что хотят. Главное — мне сейчас не сорваться снова.
Я откинулась чуть назад, чувствуя, как взгляды со всех сторон буквально прожигают нам спины. Но решила не молчать.
— Раз уж мы все собрались за одним столом, — я нарочно выделила это «все», — давайте говорить прямо. Мы ищем какого-то низкосортного обидчика, который решил самоутвердиться за счёт чужой боли. Но раз уж ни один из вас в этом не замешан, значит, он прячется где-то там. — Я повела рукой в сторону гудящей столовой. — Среди сотни лиц. Идти против этой толпы — бессмысленно. Пустая трата времени.
Марьяель поправила очки и тихо кивнула.
— Лисса права. Искать виновного нет смысла. Но... — она повернулась ко мне. — Ты ведь говорила с деканом. О чём?
Я стиснула зубы. Признаться в этом хотелось меньше всего. Но, видимо, если я не скажу сама, то всё равно всплывёт через слухи.
— Декан ясно дала понять: если я не исправлю ситуацию, если мои проблемы начнут влиять на дисциплину в академии, меня просто отчислят.
Аделина вскинула брови, Рон нахмурился.
Я усмехнулась, но в этом смехе не было радости.
— И знаете, что самое интересное? Даже моё покровительство со стороны императрицы меня не спасёт. Декан сказала это прямо.
Наступила пауза. Тяжёлая, вязкая.
Я ощущала, как их взгляды вонзаются в меня: Марьель — с тревогой, Рон — с каким-то странным, почти виноватым выражением, Аделина — задумчиво, так, будто она впервые видела во мне не соперницу, а человека.
Но мне было всё равно. Слова декана жгли изнутри и продолжали звучать в голове, как приговор.
Тишина за нашим столом стала почти осязаемой. Я почувствовала, как десятки взглядов в столовой снова обратились на нас, будто каждое моё слово было громче, чем звон бокалов и тарелок.
— Императрица? — первой нарушила молчание Аделина. Её брови приподнялись, но глаза оставались внимательными, изучающими. — Ты хочешь сказать, что она — твой покровитель?
— Да, — ответила я коротко. — Я сама только сегодня узнала об этом.
Слова дались легко, но внутри что-то дрогнуло. На самом деле это не было неожиданностью. Где-то глубоко я чувствовала: иначе и быть не могло. После всего, через что я прошла, после всех моих смертей и возвращений — императрица казалась единственной фигурой, которая могла стоять за этим. И всё же сказать это вслух было тяжело.
— Вот это поворот, — хмыкнул Рон, но в его голосе не было насмешки. Скорее горькое признание. — И при этом тебя всё равно готовы вышвырнуть?
— Именно, — усмехнулась я, хотя внутри это звучало как приговор. — Декан дала понять: титулы и связи не спасут, если я сама не смогу доказать, что достойна остаться.
Марьель поправила очки, в её взгляде мелькнуло нечто похожее на тревогу, почти испуг.
— Это... опасно. Если ты связана с императрицей, внимание к тебе будет ещё сильнее. Не только студентов, но и тех, кто следит за академией извне.
Я встретилась с её глазами и кивнула.
— Поверь, я это понимаю.
Аделина опустила взгляд, её пальцы нервно скользнули по краю подноса. В её молчании было больше, чем в любой колкости, которую она когда-либо бросала.
Рон нахмурился и тихо пробормотал:
— Императрица Элвуд... теперь многое становится понятнее.
Я резко посмотрела на него, но он больше ничего не добавил.
Наш стол утонул в тишине, хотя вокруг гудела вся столовая. Мне казалось, что даже воздух стал гуще.
Рон молча откинулся назад, скрестив руки на груди. Марьель смотрела на меня с тревогой, будто искала способ поддержать. Аделина — задумчиво, так, словно пыталась собрать в единое целое слишком много новых деталей.
И вдруг громкий голос разорвал напряжение, словно нож ткань:
— Ну конечно! Всё ясно, почему её терпят здесь! Императрица сама прикрывает её!
Смех прокатился по рядам столиков, кто-то захлопал в ладоши. И весь зал загудел ещё громче, шёпоты смешались с возгласами, но теперь в каждом слове слышалось одно и то же: императрица.
Я почувствовала, как внутри снова поднялась волна злости, готовая вырваться наружу. Но в этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл преподаватель в тёмной мантии.
— Тишина! — его голос пронёсся, как удар колокола. — Обед — не место для глупых разговоров.
Шум моментально стих, но взгляды остались. Сотни глаз сверлили меня, и я знала: теперь у меня не получится спрятаться ни в толпе, ни в тени.
Я сжала пальцы о край стола, ощущая, как пульс бьётся в висках.
Императрица. Слово, которое теперь шёпотом и смехом прокатывалось по залу. Слово, которое превратило меня в мишень.
В прошлых жизнях всё было иначе. Я могла быть худшей студенткой, прогуливать занятия, проваливать задания — и никто не выгонял меня. Никто даже не смотрел так пристально, будто я хожу по лезвию ножа.
Почему сейчас всё изменилось?
Почему именно теперь, когда у меня был план держаться в тени, меня вытолкнули в центр внимания?
И зачем... зачем императрица послала за мной звёздный экипаж?
Я подняла глаза. Шёпоты не стихали — они теперь будут преследовать меня в каждом коридоре, в каждом зале. А я понятия не имела, чего ждать дальше.
Шанс на отчисление? Испытание на выживание? Или то, что я даже представить себе не могу?
Я выдохнула и опустила взгляд в тарелку.
Одно я знала точно: пазл всё ещё не складывался. Но чем дальше, тем меньше у меня оставалось времени, чтобы понять правила этой игры.