18. Белые франжипани
*Сон - вкуснейшее из блюд в земном пиру*. Уильям Шекспир
Глупости, твердила я себе, спускаясь на почти пустой перрон. Если глаза людей и способны изменять цвет, то уж точно не так кардинально. Ветер трепал мои волосы, и оттого я надвинула шапку на лоб. Либо это неполадки с матрицей, либо с цветопередачей на фотоаппарате. На самом деле, спустя столько лет я понимаю, что тогда просто не хотела признаваться себе. У меня была одна теория, но я твердо отвергала ее.
Когда я шла по городу, мне то и дело казалось, что за мной следят. Что все меня узнали и уже звонят в полицию, чтобы сообщить о моем местонахождении. Лишь спустя двадцать минут я поняла, что у этих людей своя жизнь, и им совершенно все равно на меня. Я зашла в магазин на улице Гагарина и купила огромный шоколадный торт, покрытый свежими фруктами. Он дорогой, а денег мало осталось, но мне все равно: Аська обожает такой больше всего. Давно я тут не была, прямо ностальгией повеяло. Все те же кафешки за стеклянными стенами, все те таджикские рабочие в шуршащих комбинезонах, все та же кучка галдящих студентов возле входа в институт Бауманского. Из пекарни «Покровский хлеб» доносился аромат свежеиспеченного хлеба, пирожков с черникой, горячего кофе и корицы. В одном из серых мусорных баков копался калужский бомж, в одной руке он держал наполовину пустую бутылку от пива. Какие-то дети лепили снеговика и снежную бабу возле панельной пятиэтажки на улице Добровольского. Возле одного из частных домов на той же улице, огражденного забором и грозной вывеской про злую собаку, открывался прекрасный вид на заснеженное калужское море, Яченское водохранилище. Говорят, в первой половине двадцатого века там располагалось городское кладбище, и теперь отдыхающие могут ненароком выловить скелет или какую-то его часть. На одном перекрестке столкнулись черный джип и голубой пикап. У последнего был сильно помят кузов. Возле дорогого, элитного ресторана и гостиницы «Зуль», что располагались напротив моего дома, как всегда, была огромная толпа. В самом центре я заметила невесту и вспомнила, что сегодня суббота. Кто-то щелкнул бутылкой шампанского, и одна женщина, мокрая от алкогольной пены, завизжала. Великий космос, да они уже пьяные в стельку, подумала я и, наморщив лоб, стремительно прошла мимо них. В Первоуральске я уже отвыкла от всех этих гулянок.
Через чур медленно и нерешительно я поднимаюсь по лестнице, оттягивая момент встречи. Вдруг мне становится страшно: а если сестра обиделась и не захочет больше меня видеть? Все внутри холодеет; нет-нет, этого не будет. Я извинюсь, обниму ее, поцелую, скажу как я ее люблю и не один раз. Смотрю на себя в зеркало, ужасаюсь, ахаю: бледная, как смерть. Чтобы никого не испугать, достаю блеск и делаю им по мазку на скулах. Размазываю, и появляется румянец. Я подвожу губы, распускаю волосы и одеваю взятый из рюкзака браслет. Это черный кожаный шнурок, сплетенный в тоненькую косичку - подарок Асьи, сама делала, старалась. Носить его не решаюсь, словно это кощунство, но подарок всегда со мной. Замираю перед дверею, ненасытно вглядываюсь в бронзовую цифру «семь». Дом, родной дом. Наконец-то я здесь, я уже другая, но по-прежнему дорожу тобой, квартирка моя. Перекладываю торт из одной руки в другую, праздничная лента, на которой висит коробка, больно впивается в кожу.
Поднимаю руку, как в замедленной съемке, и звоню. В ответ тишина. Снова звоню и еще. НИЧЕГО. Сердце щемит: понимаю, что обиделась. Все понимаю, больно, простить не захочет. Тело становится свинцовым, кое-как поворачиваюсь и бреду к лестнице, даже не оглянувшись на прощанье. Хочу сорвать этот чертов шнурок с руки и выбросить торт. На глазах проступают слезы, мне становится трудно дышать от обиды. Вдруг позади меня щелкает дверной замок, слышатся скрип и какие-то шорохи и раздается:
- Ты? - в ее голосе совсем нет удивления, как будто она только этого и ждала, но не знала во сколько. Апрелина стоит на пороге МОЕЙ квартиры в потертых лосинах, объемной трикотажной футболке серого цвета и МОИХ мягких тапочках. Проследив мой взгляд, она сконфуженно промямлила: - Прости, я забыла, что они твои. Мне просто... Ася дала.
- А то, что я вообще жива, ты не забыла? - жестко упрекнула я, даже не взглянув на нее. Что она тут вообще делает? Это не ее дом, не ее семья, не ее тапочки, в конце концов. Меня охватывают жгучая ярость и нетерпение поскорее выставить бывшую лучшую подругу за дверь. Ни минуты больше не могу смотреть на ее проклятую рожу, я не за этим сюда ехала. Я грубо отодвигаю Апрелину и захожу в квартиру. Здесь ничего не изменилось, даже скучный ковер в ромбик, который я просто терпеть не могу.
- Что ты тут делаешь? - вновь спрашивает эта мелкая кареглазая дрянь, закрывая за мной дверь. Я стягиваю с себя шапку и шарф и забрасываю их наверх антресолей. Медленно расстегиваю полушубок и лишь тогда гляжу на нее.
- Представь к себе, приехала на день рождение своей сестры. Вот, возьми торт, - я передаю ей упаковку и разминаю руки. Нос чешется от мороза и тепла, в которое я попала.
- Она будет рада, - Апрелина поджала губы. Я недовольно вытаращила на нее глаза.
- Я знаю! Между прочим, это моя сестра, и она безумно меня любит! - я вся горю от гнева. Или от уличного холода. Я снимаю меховые уги и плетусь за ней.
Праздник проходит в моей комнате. Там два окна и больше места. Оттуда доносится современная музыка, громкие голоса и искренний смех.
- Веселье на всю катушку, - буркнула я, и Апрелина, поглядев на меня, почему-то улыбнулась.
Когда меня увидели гости за столом, то все разом стихло. Я, приготовившая целую речь для поздравления, тоже онемела. Дело в том, что этими гостями были не одноклассницы или подруги Асьи, как я ожидала, а Слава и остальные ребята. Вот каким боком тут оказалась Апрелина. Кира, одетая в короткие джинсовые шортики, колготки в крупную сетку и облегающую майку, сидит на моем любимом диванчике, поджав ноги. К груди она прижимала моего плюшевого мишку. Он давным-давно из белого стал серым, но я все равно очень сильно его люблю. Кажется, друга детства зовут Шуриком. Вика, как всегда во всем фиолетовом, в том числе и с волосами, сидела возле окна, положив правый локоть на подоконник. Ладонью она подпирала подбородок и до моего прихода кого-то с интересом слушала. Римма, в простой белой блузке и джинсовой юбке, умело резала шоколадный пирог на столе. Ее губы немного были в клубнике, которую она как раз дожевывала. Егор, в повседневной одежде, сидел в уголке и молчал, нахмурившись. Похоже, ему было скучно: конечно же, он до сих пор переживал утрату близкого друга. Игорь был для него всем, как Апрелина некогда для меня. Тема, более нарядный, чем Егор, но все же не слишком, сидел на одном из табуретов и играл на гитаре. Когда я вошла, его пальцы замерли на одном из аккордов, и лишь струны жалобно звякнули. Гитара была хорошей модели, шведской, с лакированной отделкой. Я немного увлекалась раньше ими, поэтому знаю толк.
На Славе черные облегающие брюки, светло-сиреневая рубашка и фиалковый галстук, вышитый узорами, который, как я замечаю, завязан виндзорским узлом. Князев, как всегда, само совершенство, невольно отмечаю я. Но у него есть один порок: эгоистичность. Слава сидит рядом с Темой и теребит пальцами соломинку от коктейля, к которому даже не притронулся. Увидев меня, он побледнел и замер, открыв рот от удивления. Мама, одетая в какое-то темно-синее атласное платье, похожее на кимоно, сидит на пуфике и держит в руках круглый бокал. В нем до краев поблескивает вино; кажется, лишь она не изумлена моему приезду, но и не рада. Сама виновница торжества восседает во главе стола с набитыми сладостями щеками. На ее веках я замечаю неумелые мазки тенями: первый опыт в макияже. На Асье ядовито-розовое платье, ворот и подол которого щедро обшиты маленькими кристалликами, ее короткие волосы слегка завиты и переливаются.
Губы сестренки, сплошь в шоколаде, расплываются в счастливой улыбке, и она с радостным визгом кидается мне на шею, напрочь забыв о большим ярких коробках с подарками. Она кричит и висит у меня на шее, эмоции захлестывают ее. Так радуются дети, когда думают, что это Дед Мороз принес им подарки, а не родители. На глазах у меня вновь появляются слезы, на этот раз от любви к моей мелкой. Я отвечаю на объятья и целую ее в лохматую макушку. Двенадцать лет, вот она уже совсем взрослая. Как быстро время летит, когда-то и я была такой и наивно считала, что у меня в жизни все будет хорошо. Что это остальные неудачники, а я сразу найду своего принца, клад или еще что-нибудь и попаду в сказку. Какое горькое разочарование.
- Ты приехала, ты приехала! - захлебывается она, ее глаза блестят. Я смеюсь и вытираю слезы.
- А ты надеялась, что так запросто избавишься от меня? - я легонько ткнула ее в живот. - Не дождешься. Смотри, что я тебе привезла. Ваш... То есть наш, калужский, - я киваю на торт в руках оторопевшей Апрелины.
- Ты - прелесть! - восклицает довольная Аська, посылает мне воздушный поцелуй и убегает на кухню за блюдцами. Вот я и осталась с ними одна. Нет, мне не страшно, просто противно. Эти люди сделали столько подлых поступков, они настолько мерзки и низки, что мне тошно находится с ними в одной комнате.
Ну что ж, коммуникабельность тебе в помощь, Россия. Я накидываю на себя маску дружелюбия и доброго безразличия и потираю ладони. Уши до сих пор полыхают то ли от мороза, то ли от смущения. Скорее всего, от первого. Тишина угнетает, я подхожу к матери и сажусь рядом, буквально чувствуя на себе их тяжелые, полные любопытства взгляда. Когда-то мне льстило, что я была в центре внимания, но теперь я стала другой и всеми силами пытаюсь избежать этого. Просто не смотри на них, Рос, умоляю я себя. Пуфик мягкий, так и манит отдохнуть, прилечь после долгой утомительной дороги и бессонной ночи. Я моргаю, стараясь согнать с себя внезапную дремоту. Ненавижу апатию, надо будет принять после «Янтарную кислоту», таблетки, служащие для поднятия тонуса. К моему огромному, просто бескрайнему удивлению, мама всхлипнула и обняла меня.
- Мы так скучали...
Я ошарашенно и подавлена положила ей руки на плечи, тоже поддаваясь вперед. Мои глаза изумленно перебегали по лицам ребят.
- Я...
У меня всегда были отвратительные отношения с матерью, и, как вы уже догадались, это все из-за моего появления на свет. Просто терпеть не могу, когда молодые, залетевшие по ошибке или наивности мамашки кричат:
- Деньги в жизни не главное! Я буду любить своего ребенка, и никакие бумажки не встанут между нами! Пусть даже я больше никогда не выйду замуж и пожертвую личным счастьем!
Тьфу. Я готова таким тупоголовым блонди, думающим не тем местом, выцарапать все пустые глаза за такие речи. Потому что при первом же денежном лишении они начинают ненавидеть невинного ребенка. При первом же «кавалере» несутся за ним, бросив ребенка, словно кукушки. Всю жизнь я презирала маму, считая ее такой, так как все перечисленное можно было отнести к ней. Как-то на эту тему я спорила со знакомым, и он был категорично со мной не согласен.
- Ну, это матери такие...
- Правильно! - воскликнула я. - Для матерей такие дети - ошибка всей жизни. Но для отцов они - ошибка юности. - Поэтому вы понимаете, почему после стольких лет холодных отношений, я была удивлена теплым приемом мамы и ее волнением.
- Я поставлю тебе чайник, - сказала Римма и засуетилась, даже чуть не разбив чашку. Меня почти до слез умилила эта забота.
- Я могу что-нибудь сыграть на гитаре, - пожал плечами Тема.
- Не стоит, - вдруг возразил Слава, - Лучше в карты.
Кира и Егор одновременно окатили меня ледяными взглядами, полными ненависти и желания убить, и выскочили из комнаты. Я знаю, им больно, но я тоже потеряла друга и не сломалась. Я начинаю испытывать к этим двоим презрение. Все остальные сделали вид, что не заметили этого инцидента и уставились на меня в ожидании. О великий космос, как мне не хватало этой суеты вокруг меня, наверное, я и впрямь избалованная.
- Давайте в карты, - кивнула я. Вернулась Ася, она вся сияла. Мама открыла торт и наложила всем по кусочку, мне дали десертную ложку. Слава кинулся за картами, и вскоре все, даже Кира с Егором, остывшие и спокойные, расселись за столом.
- Раздавать на дурака? - спросил он. Стульев не хватало, поэтому Апрелина сидела со мной, на краешке пуфика. Сквозь колючий свитер я чувствовала ее. Подруга не подавала никаких признаков: ни любви, ни ненависти. Словно ей совершенно все равно, здесь ли я или нет. Мне была обидна эта отстраненность, потому что я до сих пор страдала из-за нашей погибшей дружбы.
Немного о философии. Мы очень часто обижаемся на других за их невнимание к нашим проблемам. Но также мы ошибочно забываем, что у людей есть свои жизни: свои интересы, свои планы, свои проблемы. Быть может, Апрелина в тот период была такой нервной не столь из-за меня, сколько из-за проблемами с родителями. Она и раньше мне рассказывала об этих трудностях, но я, к сожалению, не придавала им должного значения. Однако я не собираюсь строить тут из себя стыдливую грешницу, ведь и она не интересовалась моей жизнью. На то время у меня была куча проблем: я сама помогала маме делать ремонт в новой квартире, и после у меня чесались руки от флизелина, а одежда была вечно перепачкана акриловой краской. Каждый день я таскала вещи в дом, после ехала в санаторий, в Бору, в котором мы жили во время ремонта. Я мылась под прохладным душем, на каменном полу, ела овсянку, а затем, распаренная, шла через всю территорию, пропитанную зимой, к домику. И там, на кухне, допоздна я делала уроки, потому что в комнатке не было стола. У меня ни минуты не было на отдых, а тут еще в школе глупые забастовки Апрелины. И не знаю теперь, кто первым начал рушить дружбу. От этих воспоминаний предательство становится лишь больнее.
- Да. И давайте я еще включу музыку, а то как уныло у вас... - Ася и остальные поддержали меня, и я, достав планшет, включила песню Полины Гагариной: «Кукушка». Это не совсем ее песня, она просто перепела Виктора Цоя, но в исполнении Полины трек мне нравится больше.
«Песен еще не написанных сколько? Скажи, кукушка, пропой. В городе мне жить или на выселках? Камнем лежать или гореть звездой? Звездой».
Слава быстро раздал всем по шесть карт и положил в центре стола козырь: пики. Люблю эту масть. Я съела пару ложечек торта и придвинула к себе чашку с дымящимся чаем. Эта кружка навевала мне уют, белая, в крупное алое сердечко, я купила ее в московской «Икее».
- У меня нет мелких, - развел руками Слава, Игорь молчал, нахмурившись, видимо, у него и вовсе не было козырей. Мама не любила азартных игр, но участвовала в этом коне, похоже, ради меня. Кире и Егору, кажется, было и вовсе все равно на игру, они просто не хотели, чтобы в компании их считали занудами и нытиками. Как сказала однажды мне Апрелина, в компании должны быть все наравне: и в пьяном состоянии, и в трезвом.
- У меня только Валет, - хмыкнула Римма, поправляя уголки карт. Лицо Апрелины сияло скрытым торжеством: значит, у нее козырной туз. Повезло. Ася пожала плечами и оглядела всех. Вика, поджав губы, анализировала свое положение. Я опустила глаза в свои карты: бубновая семерка и дама, девятка и восьмерка из крести, пиковая шестерка и червовый туз. Ну что ж, не так все плохо, еще есть шансы на победу.
- У меня шестерка, - я показала ее всем. Ребята уплетали торт и, похоже, весьма одобряли мой выбор сладостей. Счастливей всех была Аська. Слава кивнул.
- Ходи под Киру.
- Разве мы не по часовой играем? - спросила я. На самом деле, мне просто хотелось, как можно меньше контактировать в озлобленной бывшей подругой.
- Без разницы, но ладно. Тогда под Апрелину. - час от часу не легче, вздохнула я и положила перед ней ту самую бубновую семерку. Пока не к чему рисковать.
«Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак. И если есть порох, дай огня. Вот так».
Апрелина отбивается бубновым королем, и Слава с мамой одновременно подкидывают ей три остальных. В том числе, и козырной. На их лицах сверкают лукавые улыбки. Апрелина вздыхает и берет все карты себе, она перехватывает мой озорной взгляд и краснеет, понимая, что я в курсе про ее туз. Игра становится веселой, всех охватил азарт, то и дело доносятся дружеские реплики. Как мне этого не хватало, осознаю я, доедая свой кусочек торта. Я хочу жить, лишь в такие моменты мы понимаем, как прекрасен мир.
- Это песня из фильма: «Битва за Севастополь»? - спрашивает Слава. Я киваю. Победила, как это неудивительно, мама. Вслед за ней из игры вышли Апрелина, Вика, Тема и Егор. Остались я, Слава, Кира и Аська. Условия становятся все жестче, наши глаза блестят, мы на приятном взводе. Слава кидает мне козырную даму, и я с гримасой на лице беру ее. Наверное, я продую этот кон, но ничего, еще сыграем. За окном темнеет.
«Кто пойдет по следу одинокому? Сильные да смелые головы сложили в поле, в бою. Молод, кто остался в светлой памяти, в трезвом уме, настырной рукой в строю, в строю». И снова играет припев.
- Хорошая песня, - подавленно замечает вновь Слава. Видно, песня его угнетает. - Просто отличная.
- Военная, - бесцветно отвечаю я. С ним мне точно не хочется разговаривать на какие-либо темы. Боль слишком еще велика. Наконец, после продолжительной борьбы, Слава и Асья выходят. Ликуют, смеются, показывают нам языки. Я остаюсь одна против Киры, ее голубые глаза горят местью. Я вздыхаю: не хочу проиграть такой задаваке. Она впервые ощутила, что такое боль, и считает, что ее уже должны все уважать. А она никогда не думала о тех людях, про которых сочиняет сплетни в школе? Она не думала об их страданиях, об их боли? Я до сих пор ей не простила, как она в той переписке поливала меня грязью. Ну, уж нет, я не проиграю этой мелкой блондинистой дряни.
Кира кладет передо мной крестового вальта, я отбиваюсь королем той же масти. Она со злорадством подкидывает мне козырного короля. Я в тупике и отчаянье, туз Апрелины покинул игру вместе с ней.
«Где же ты теперь, воля вольная? С кем же ты сейчас ласковый рассвет встречаешь? Ответь».
Я медленно выдыхаю. У меня есть еще шанс: я могу применить свои возможности. Но нет, я не буду мухлевать; лучше честный проигрыш, чем лживая победа. Я беру карты.
- Ты победила, - Кира смотрит на меня глазами, полными слез, и, срываясь с места, выбегает из комнаты. Я удивленно обвожу взглядом ребят. - Что я не так сказала?
- Потому что ей не нужна победа, - говорит Слава и забирает у меня последние карты. - Она скучает по тебе.
- Она ненавидит меня, - возразила я.
- Не стоит так себя переоценивать, - фыркает Егор и уходит вслед за Кирой. Наверное, утешать ее.
- Давайте еще кон, - я хватаю колоду и поспешно начинаю раздавать. Если честно, мне больше не хочется играть, но не нравится эта гнетущая обстановка.
- Почему ты не применила свой талант? - вдруг спросила Вика, обхватив себя руками. Я одновременно зло и недоуменно уставилась на нее. Я готова отрезать ее чертов язык.
- Не понимаю о чем ты, - холодно произношу я. Вика начинает дико хохотать.
- Да ладно тебе! - Апрелина шикает на нее, но, похоже, бывшая подруга перебрала сегодня алкоголя. Мама и Римма, нагрузив себя грязной посудой, ушли на кухню. Слава закрыл лицо руками и отвернулся к окну. - Ты же прекрасно знаешь, что я о процентах!
- Что за проценты? - сестренка непонимающе на меня глядит. Я прожигаю Вику ледяным взглядом, и та наконец затыкается.
- Ась, я когда-нибудь тебе все расскажу, обещаю. Но не сейчас.
«Каюсь, что с тобой, но плохо без тебя. Голову на плечи терпеливые под плеть, под плеть». На припеве певица берет намного сильные ноты, музыка пробирает до костей. Я незаметно дрожу.
Асья хмурится, но я чувствую, что она не сильно обиделась. Едва ли моя сестренка умеет злиться. Апрелина вдруг сморкается, и я вижу ее красное, зареванное лицо. Слава сосредоточен и бледен.
- Вы чего? - шепотом спрашиваю я.
- Песня... - сквозь слезы пробормотала Апрелина.
- ...Пробирает, - закончил Слава. Его пальцы нервно сжимали угол подоконника.
- А тебя разве нет? - спросила Кира, которая только что вернулась с Егором. От песни ее глаза тоже блестели. Тема, мама и Римма стояли сзади них.
Я окинула их взглядом, полным недоумения и легкого презрения. Какие же они все-таки глупцы. Примитивные, скучные глупцы.
- Я убила несколько десятков ни в чем неповинных людей. Я пила и предавала дорогих мне людей. Я мстила, каялась и совершала попытки суицида. Я становилась подлой и пыталась исправиться, повернуть все вспять. Я испытывала те минуты, когда думаешь, что все, наступил конец. Я была поверхностной, и стала сверх умной лишь благодаря смертям других людей. Еще детей. Все они были любимыми, любящими, толерантными, талантливыми. Они заслуживали жизнь, в отличие от меня, но расстались с ней из-за меня. Каждое утро я просыпаюсь с этим осознанием, с грузом на душе, который никогда не покинет меня. С чувством омерзения к самой себе, с ненавистью на отражение в зеркале, - эту тираду я выдала залпом, на одном дыхание, голос, к счастью, не дрогнул. Все внутри меня вопило: не стоит никому доверять. НИКОМУ. Так однажды мне сказал Саша, его встревоженное за меня лицо до сих пор стоит перед моими глазами. «Не открывай свою душу, потому что для людей она ничто. Они заглянут, утешат, а потом наплюют и посмеются». Но я все равно вступаю на те же грабли, возможно, потому что какая-то часть меня понимает, что совсем без доверия нельзя в этом мире. Мы поплачем, погорюем, станем озлобленными, но вновь пойдем тем же путем. Такова человеческая природа. - Из-за меня был убит Игорь, - я сглатываю, их взгляды вновь становятся свинцовыми. - Из-за меня вы потеряли своего друга. До конца своих дней я не прощу себе этого. И да, поэтому эта песня, жалкая пародия на жизнь, совсем не трогает меня. Не пробирает. Не подумайте, я очень ценю, что сделали для нас предки семьдесят лет назад, и никогда не забуду этого. Но надо жить настоящим, реальностью. А в реальности грядет новая война, с американцами, украинцами или еще кем-то. Без разницы. Потому что я не уверена, что мы снова выйдем с победой. Я буду бороться, но мне страшно. Мне страшно, ребят, мам, Ась. За вас.
«Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак. И если есть порох, дай огня. Вот так».