Что-то не так
До конкурса оставалось три месяца. Я мог сыграть его с конца, мог сыграть левой рукой отдельно, правой отдельно. Я слышал его во сне — и это был хороший знак; мой профессор всегда твердил: «Когда музыка начинает тебе сниться, значит, она проросла в тебя». Однако всё пошло не по плану.
Четверг, шесть утра. Я встал, как всегда, без будильника, выпил воды — ровно стакан, не больше, не меньше. Сделал дыхательную гимнастику, надел чёрную водолазку — кашемир, тончайший, бабушкин подарок на какой-то давний день рождения. Вышел в комнату, где стоял рояль, и замер. Кто-то переставил ноты. Нет, партитура лежала как обычно, но развёрнута была на другой странице. Не на сорок седьмой, где алела моя пометка, а на тридцать второй — той, где идёт разработка первой части. Я никогда не оставляю ноты открытыми на тридцать второй странице. Никогда. Я закрыл глаза. Досчитал до восьми. Открыл. Страница та же. Тридцать вторая. Я подошёл ближе. Провёл пальцем по корешку. Переплёт был чуть тёплым. Нет, не тёплым — горячим, словно его только что сжимали в ладонях. Я поднёс его к лицу и вдохнул. Пахло иначе. Не бумагой и старой канифолью, как обычно, а чем-то сладковатым, будто чужими духами. Или нет? Может, почудилось? Вот тут мне впервые стало по-настоящему страшно, ведь я не мог просто отмахнуться и жить дальше. Я вытер лицо и пошёл на кухню. Ножи висели ровно, параллельно друг другу. Я коснулся каждого — холодные, чистые. Часы показывали восемь утра. К счастью, в двенадцать у меня была встреча с Кириллом в консерватории. Я решил, что расскажу ему про ноты.
Кафе в консерватории пахло кислым кофе и мокрыми осенними пальто. Кирилл уже ждал меня за столиком у окна, где всегда — это было его место, он оккупировал его когда-то давно и с тех пор сидел только там, словно прочие стулья были заминированы. На нём был красный шарф, небрежно перекинутый через плечо, и он пил латте, смешно оттопыривая мизинец. Увидев меня, просиял.
— Антон, ты похож на труп, — сказал он. — Что стряслось?
Я рассказал ему про тридцать вторую страницу. Про тёплый переплёт. Про запах. Говорил медленно, подбирая слова, потому что вслух всё это звучало ещё безумнее, чем в голове. Кирилл слушал, наклонив голову, и по его лицу блуждала тень улыбки — не злой, скорее сочувственной, но какой-то чересчур понимающей, как у психиатра, который уже поставил диагноз и теперь просто ждёт, пока больной выговорится.