Глава 13. «Имя выжженное на кости»
Недели спустя после пьяного вопля в трубке, Андреа существовала в плотном, звуконепроницаемом коконе. Мир доносился приглушенно: шум машин за окном – как гул холодильника, голос Даниэлы – как радио на заднем плане. Внутри – вакуум. Гулкий, безэховый. Эмоции словно вымерли, оставив после себя выжженную равнину, где ветер гонял лишь пыль усталости.
Решение пришло не как озарение, а как капитуляция. Тихое, бесповоротное. «Выбрать Сантьяго.» Мысль пронеслась, холодная и гладкая, как речной камень. Не от любви – ее пепелище давно остыло. Не от надежды – ее запасы истощились под грузом Винсента. Это был акт отчаяния. Бегство в последнюю щель от непереносимой тяжести «него».
«Если я зацеплюсь за Сантьяго... если я буду его... То призрак Винсента растворится. Исчезнет. Как кошмар на рассвете.» Ложь легла на язык горьким налетом, но она вцепилась в нее, как утопающий за спасательный круг. «Он хочет меня. Сильно. Значит, это... правильно. Нормально.» Слово «нормально» резануло слух фальшью. Ничего нормального не было с того дня, как она впервые увидела Винсента Риццо. «Может... если я буду играть искренне... если заставлю себя улыбаться, касаться, смеяться... чувства появятся? Как когда-то?» Глубоко, под слоем апатии, шевелился страх. Страх, что она останется одна.
Она разблокировала телефон. Палец завис над его чатом – грудой извинений: «Прости, я был скотиной, не узнаю себя», смайликов-сердечек и вопросов о самочувствии деда, звучавших чужими, показно-заботливыми. Сантьяго старался. Слишком старался. Она ткнула в клавиатуру:
— Привет. Все ок. — Коротко. Без души. Ответ прилетел мгновенно:
— Андреа, солнце, я скучаю! Приходи вечером LUX? Я работаю, но очень хочу увидеть тебя. — Ей казалось, она дышит ватой.
— Хорошо.
Встречи стали тягостным ритуалом. Она приходила, сидела. Отвечала на его шутки – плоские, как асфальт после дождя. Позволяла обнимать за талию. Его прикосновения... чужие. Ладони Сантьяго – гладкие, пахнущие лаймом – обжигали кожу не теплом, а неприятием. Ее тело невольно съеживалось, мурашки бежали не от желания, а от внутреннего протеста. И всегда, всегда в голове возникал контраст: как по-другому касался он.