Глава 5

Пожарная лестница ржавела на задворках старого универмага уже лет тридцать. Узкие ступени, шаткие перила, запах металла и голубиного помёта. Рен поднимался медленно, проверяя каждую перекладину перед тем, как перенести на неё вес. Он знал, что лестница выдержит — выдерживала всегда, — но привычка проверять была сильнее доверия. На полпути он остановился, перевёл дыхание и посмотрел вниз. Переулок был пуст. Только бродячий кот перебегал дорогу, да где-то гудел кондиционер.

На крыше дул ветер с залива. Солнце ещё не село, но уже налилось тяжестью — из белого стало жёлтым, из жёлтого медленно превращалось в янтарное. Рен прошёл к краю, где перила были самыми низкими, и оглядел город. Токийский залив блестел, как начищенный металл. Радужный мост висел над водой тонкой светящейся дугой. Башни Сиодомэ уходили в небо серыми иглами. Он смотрел на всё это без восхищения — он не умел восхищаться, — но с чем-то похожим на удовлетворение. Композиция была правильной. Свет ложился ровно. Через полчаса здесь будет идеально.

Он сел на вентиляционный короб, достал камеру и принялся протирать объектив. Замшевая тряпочка двигалась по кругу — привычный ритуал, успокаивающий самим своим повторением. Рядом с ним на коробе стояла старая банка из-под колы, наполовину заполненная дождевой водой. В ней плавал сухой лист. Рен заметил это, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль: снять. Не сейчас. Потом. Когда свет станет красным, а вода в банке — золотой.

Он ждал.

За последние три дня ожидание стало частью его жизни. Раньше он не ждал ничего. Просто существовал от кадра до кадра, от проявки до проявки, и это существование было ровным, как линия на кардиограмме покойника. Теперь в этой линии появились перебои. Маленькие всплески. Он просыпался и думал: сегодня. Он засыпал и думал: завтра. Между этими точками что-то пульсировало — не чувство, но его предвестие.

Шаги на лестнице раздались ровно в шесть. Она не опоздала ни на минуту.

Коёми поднялась на крышу, запыхавшись, и первым делом упёрлась руками в колени.

— Твои локации, — выдохнула она, — когда-нибудь меня убьют.

— Ты могла бы не подниматься бегом.

— Я не бегом. Я просто быстро хожу.

— Восемь этажей быстро — это бег.

Она выпрямилась и огляделась. Ветер ударил ей в лицо, разметал волосы, и она засмеялась — негромко, удивлённо, будто не ожидала, что смех всё ещё живёт в ней где-то.

— Ничего себе, — сказала она и пошла к краю. — Ничего себе, Рен.