Глава 1

Человека, который не чувствовал эмоций, звали Рен.

Он не помнил, когда в последний раз его что-то трогало — по-настоящему. Не физически. Физически его касались часто: плечом в метро, локтем в очереди за сигаретами, пальцами женщины, чьё имя он забыл через час после того, как она ушла. Но всё это проходило сквозь него, как свет сквозь грязную воду. Не задерживалось. Не оставляло следа. Он был гладким, как стекло, и таким же пустым внутри.

Его диагноз назывался «алекситимия». В медицинской карте, которую он давно потерял, значилось: неспособность идентифицировать и описывать собственные эмоции; выраженное снижение способности к фантазированию; фокусировка исключительно на внешних событиях в ущерб внутренним переживаниям. Красивые слова. Врач, пожилой мужчина с желтоватыми белками глаз, говорил ещё что-то про миндалевидное тело, про островковую долю коры, про нарушение связи между лимбической системой и префронтальной корой. Рен слушал, кивал, а потом вышел в коридор районной больницы, пахнущий хлоркой, и понял, что ничего не почувствовал. Даже это его не тронуло. Даже собственная пустота не вызывала в нём ни грусти, ни страха, ни облегчения.

Ничего.

Он жил в квартире на шестом этаже панельного дома в районе Кото. Бетонная коробка, двадцать квадратных метров, серые стены — не потому что минимализм в моде, а потому что ему было всё равно. Никаких плакатов. Никаких книг на полках, кроме технических руководств по фотографии. Никаких растений — они бы просто умерли, забытые. Единственным предметом в этой квартире, к которому Рен прикасался с чем-то похожим на чувство, была камера.

Старый Nikon FM2. Отцовский. Тяжёлый, надёжный, с потёртостями на корпусе и царапиной на нижней грани — след от падения, о котором отец никогда не рассказывал. Камера пахла металлом и старой кожей. Иногда, очень редко, Рену казалось, что он чувствует этот запах — не как эмоцию, но как факт присутствия. Объектив был его единственным окном в мир, который он не понимал.

Через видоискатель всё становилось на свои места. Композиция. Свет. Тень. Линия. Ракурс. Это был язык, который он выучил сам — язык структур, пропорций, напряжений. Люди, попадавшие в кадр, переставали быть людьми. Они становились объектами: интересными или нет, выразительными или пустыми. Он снимал их без жалости и без любви. Он вообще не знал, что значат эти слова.