Нить Ариадны
Кабинет погрузился в напряженную тишину, нарушаемую лишь шелестом пергамента и скрипом пера. Символ «жертвы» — перевернутая руна Альгиз, пронзенная линией, похожей на кинжал, — мерцал на расшифровочной ленте, словно обвиняя их в том, что они осмелились его заметить.
— Добровольная жертва, — проговорила Гермиона вслух, чтобы развеять гнетущее молчание. Ее голос звучал хрипло от усталости. — Это меняет все. Контракт Забвения такой силы не мог быть навязан. Кто-то должен был... предложить себя в качестве якоря. Хранилища.
Драко, сидевший напротив, не отрывал взгляда от символа. Его лицо было непроницаемой маской, но уголок глаза непроизвольно подергивался — мелкий тик, который она заметила только в последние дни. Ее собственный нерв под левым глазом ответил слабой пульсацией.
— Ты думаешь,что один из моих родственников героически пожертвовал собой ради сокрытия наших «грехов»? — в его голосе прозвучала знакомая, отточенная как лезвие, нотка сарказма. Он медленно поднял на нее взгляд. Серые глаза, обычно пустые, теперь сверкали холодным, почти вызывающим огнем. Это был первый проблеск его старого «я» за всю неделю, и он обжег ее, как удар током. — Трогательно, Грейнджер. Но маловероятно. Мы больше специализируемся на том, чтобы приносить жертвы, а не быть ими.
Его слова были ядовиты, но она уловила подтекст — дрожь в самом низу его голоса, сдавленность. Он боялся этого символа. Боялся того, что он мог означать.
— Речь не о героизме, Малфой, — парировала она, нарочито спокойно. — Речь о магии. Самый прочный замок — тот, ключ от которого добровольно позволил себя переплавить. Этот символ вплетен в основную структуру контракта. Без этой «жертвы» весь свиток был бы просто красивой картинкой. Кто-то из вашей семьи, вероятно, твой отец...
— Не смей, — его голос стал тихим и опасным. Он отодвинул стул, встал и подошел к окну, спиной к ней. Его плечи были напряжены под мантиями. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
Внезапно в ее сознании вспыхнул образ: Люциус Малфой в темнице Азкабана, но не сломленный, а яростный, его бледное лицо искажено не отчаянием, а фанатичной решимостью. И чувство... не ненависти. Жгучего, всепоглощающего стыда. За него. За себя. За все.
Это был не просто образ. Это был эмоциональный шквал, обрушившийся на нее. Гермиона вскрикнула, схватившись за виски. Боль была острой, мимолетной, но ослепляющей.
Драко резко обернулся. На его лице отразилась паника, которую он не смог скрыть.