Архитектор собственной клетки
Приговор суда Драко Малфой слушал, глядя куда-то в пространство над головой судьи. Слова «общественная работа», «конфискация», «магические ограничения» проплывали мимо, как надоедливые мухи. Ему было плевать. По-настоящему, глубоко, до самого нутра, плевать. Азкабан? Пожалуйста. Пожизненный домашний арест в Мэноре? Не проблема. Его уже посадили в самую прочную тюрьму задолго до вердикта — тюрьму из собственного имени, прошлого и леденящего дна, которого он коснулся и от которого отшатнулся в ужасе. Любые стены, накладываемые извне, были лишь жалкой пародией на те, что он выстроил внутри.
Когда пришло официальное письмо от Министерства — не с вызовом, а с уведомлением — о том, что его «уникальные обстоятельства» делают его ценным активом в деле стабилизации Контракта Забвения и что он обязан сотрудничать с Гермионой Грейнджер, лучшим специалистом по древним рунам... он прочитал его, стоя в библиотеке Мэнора. Прочитал дважды.
Внутри что-то дрогнуло. Не надежда — нет, это чувство было сожжено дотла. Скорее... острый, холодный интерес. Шахматная партия, в которой он считал себя уже проигравшей пешкой, внезапно предложила новый ход. Не свободу, но цель. Не искупление, но вызов. И — Грейнджер. Всезнайка. Девочка-герой. Одна из архитекторов его публичного падения и символ мира, который его отверг. Работать с ней было верхом циничной иронии Министерства.
Уголки его губ дрогнули, потянувшись в сторону чего-то, что когда-то было улыбкой. Это было не радость в привычном смысле. Это было удовлетворение от того, что игра продолжается, и на столе появилась новая, сложная фигура. Хладнокровное, почти клиническое принятие неизбежного, окрашенное легким, ядовитым любопытством. Он сложил письмо, положил его в ящик стола и пошел готовиться. Это была работа. И он всегда выполнял свою работу хорошо.
---
Проснувшись на следующее утро после корпоратива, он первым делом ощутил не пустоту рядом с собой, а щемящее похмелье в висках и отчетливый, чуждый запах в своих простынях — смесь ее духов, пота и чего-то неуловимого, чисто «Грейнджер». Он не стал ворочаться, сохраняя видимость сна, пока не услышал сдавленный вздох, шорох ткани и щелчок аппариции. Тишина, воцарившаяся после, была громче любого крика.