Чужой.

Дорога домой была провалом в ничто. Марьяна бежала, не чувствуя под ногами асфальта, сжимая в кулаках подол куртки. В ушах стоял звон — то ли от ночной тишины, то ли от того звериного крика, что вырвался из Кисы. В ноздрях прилип запах гари, пота и крови — его крови. Она сжала руки сильнее, пытаясь стереть это липкое, предательское ощущение.

Дверь в дом открылась с тихим щелчком. В прихожей горел свет.

— Марьяшка, это ты? — голос матери донёсся с кухни, сонный и спокойный.

— Я, — выдавила Марьяна, скидывая ботинки так, чтобы не видеть подошвы.
Мать появилась в проёме, в стареньком халате.

— Где ты шляешься? Уже второй час.

— С Мелом гуляли. Засиделись, — Марьяна прошла мимо, не поднимая глаз, устремившись в ванную.

— Опять с этим поэтом? — мать вздохнула, но без злобы. Она привыкла. — Хоть поесть нормально успела? Может, разогреть?

— Я поела. Спать хочу.

В ванной она щёлкнула замком и уперлась ладонями в раковину. Вдох. Выдох. Подняла голову. В зеркале на неё смотрело бледное, чужое лицо с тёмными провалами вместо глаз. Она с силой тёрла руки под струёй ледяной воды, скоблила ногти. Вода становилась розовой. Кровь Кисы. Крики Кисы. Его взгляд, полный ненависти. «Убирайся к чёрту».

Она чуть не сломала кран, закручивая его.

В комнате Марьяна повалилась на кровать, не раздеваясь. Усталость накатила тяжёлой, чёрной волной, но мозг отказывался отключаться. Он лихорадочно прокручивал кадры. Мел с безумными глазами. Хэнк, которого трясло. Гена, прижимающий окровавленную тряпку. Иван. Киса.

Она почти не знала их до вчерашнего дня. Знакомство было обрывочным, как чужие фотографии в чужом альбоме. Мел, конечно, болтал о своих друзьях. Собирательный образ, который она сама себе нарисовала, был смутным: компания старшеклассников, с которыми он тусуется, «крутые пацаны», на которых он хочет быть похож.

Киса — Иван. Мел говорил о нём с восхищённым ужасом. «С ним лучше не связываться, Марь, он как спичка — вспыхивает от любого слова. Все его боятся. Но если он за тебя, то горы свернёт. Любит драться, курит как паровоз, и девки от него без ума. Говорит, любовь — для лохов». Она представляла его этаким тупым гопником. Но в гараже, в его глазах, была не просто злоба. Была какая-то дикая, отчаянная боль, которую он прятал за агрессией. И это было страшнее.