Дым и зеркала.

Если хотите окунутся в атмосферу, советую включить песню «ASYAMF Topic — Уходил».

Прошло три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждую из них Иван Кислов чувствовал на себе, как пыль, осевшую в лёгких. Время потеряло свою упругость, растянулось в липкую, бесформенную массу. Оно текло то с противной медлительностью, то проносилось ураганом, за которым оставалась лишь выжженная пустота.

Он почти не появлялся в школе. Промотал уроки, слоняясь по улицам или гния в кровати слушая музыку.

Но сейчас музыки не было. Была только тишина, давящая на барабанные перепонки, и навязчивый, неумолчный звук в собственной голове. Скрип тормозов перед тем, как он сказал это. Глухой стук сердца Марьяны, который он, казалось, слышал сквозь пространство.

«...твоему папаше на той войне, где он сдох, наверное, трусливо скуля!»

Чёрт. Чёрт! Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя этот голос. Он не думал. Не хотел. Это вырвалось, как рвота, вся та грязь, что копилась годами — обида на мир, на себя, на всех, кто позволял себе быть слабым и при этом оставаться чище его.

Он вскочил с кровати, зашарил по карманам старой куртки. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Нашёл. Маленький, тщательно свёрнутый кулёк. Остатки. Он почти машинально раскатал его на журнальном столике, заваленном окурками, взял купюру.

«Слабак. Опять. Ты не можешь просто выдержать это. Просто перетерпеть».

Но терпеть было невыносимо. Ему нужно было забвение. Не кайф, нет. Ему нужно было исчезнуть. Превратиться в дым, который рассеется и не будет больше чувствовать этого жгучего, сосущего стыда где-то под рёбрами.

Он втянул порошок. Резко, глубоко. Сначала — знакомый химический привкус на языке, потом — волна тошноты, которую он проигнорировал. Он ждал. Ждал, когда мир начнёт плыть, когда острые углы сгладятся, а голос в голове, наконец, заткнётся.

И это случилось. Напряжение в мышцах начало отпускать, сменяясь приятной тяжестью. Мысли замедлились, потеряли свою режущую остроту. Он упал на кровать, уставившись в потолок.

Но забвение не пришло. Вместо него пришла она.

Её образ не растворился, а, наоборот, стал чётче, выпуклее. Он видел не ту Марьяну, которую оскорбил, а ту, что была до. Ту, что молча перевязывала ему плечо. Её пальцы, холодные и точные. Её сосредоточенное лицо, на котором не было ни брезгливости, ни страха. Только решимость.

«Ты ведь не для кайфа это делаешь, — сказал он сам себе, и его голос в пустой комнате прозвучал хрипло и глупо».