Глава 26
Алессандро
Белый коридор клиники давил на меня сильнее, чем стены любой тюрьмы. Этот стерильный, мертвенный свет выжигал глаза, а запах антисептика забивался в легкие, смешиваясь с густым, металлическим привкусом крови Анубиса. Моя рубашка была насквозь пропитана ею — тяжелой, горячей, уже начинающей подсыхать и стягивать кожу. Я сидел перед дверью операционной, и каждый удар моего сердца отдавался в ушах глухим набатом. Внутри меня, под слоем внешнего ледяного спокойствия, медленно закипала ярость. Холодная, расчетливая, она требовала выхода, требовала крови того, кто нажал на курок.
Я смотрел на свои руки. Они были багровыми. Эта кровь принадлежала единственному существу, которое никогда меня не предавало.
Двери операционной открылись с тихим, почти неуловимым шелестом. Этот звук разрезал тишину коридора, как скальпель. Выкатили каталку.
Мой пес. Мой верный черный рыцарь. Он выглядел пугающе маленьким под нагромождением проводов и трубок. Его мощная грудь, всегда такая широкая и надежная, теперь вздымалась тяжело, рвано, с каким-то свистящим хрипом. Датчики пищали в такт его израненному сердцу — этот звук сводил меня с ума. Анубис был окутан сетью датчиков, а на боку, там, где пуля разорвала плоть, белела огромная повязка, уже начавшая пропитываться красным.
Врач вышел следом, устало стягивая маску. Его лицо было бледным, в глазах читалось изнеможение. Он посмотрел на мои окровавленные руки, потом мне в глаза и невольно отступил на шаг.
— Пуля прошла навылет, Алессандро, — его голос звучал глухо, как из-под земли. — Мы сделали все, что было в человеческих силах. Повреждено легкое, большая потеря крови. Но он боец. Другая собака сдохла бы еще на террасе.
Я подошел к каталке. Коснулся его холодного уха. Анубис не открыл глаз, но его хвост едва заметно дрогнул под простыней. Один раз. Последний знак того, что он слышит меня. Что он еще здесь.
— Я заберу его домой, — мой голос прозвучал как удар хлыста. В нем не было просьбы. Только приказ.
Врач вздрогнул, его губы задрожали.
— Это... это безумие, Синьор. Это смертельно опасно. Он на аппаратах. Его нельзя транспортировать как минимум двое суток. Только завтра к вечеру, в лучшем случае, и то — под полным, ежеминутным наблюдением в условиях стационара.
Я медленно повернул голову к нему. Я чувствовал, как челюсти сжимаются до хруста.
— Ты плохо меня слышал? Я забираю его. Сейчас же.
— Но аппаратура... уход... — забормотал он, вытирая пот со лба.