Глава 30
София
Его голова, тяжелая и безвольная, лежала у меня на коленях. Я не слышала яростного скрежета шин по гравию, не замечала, как едкая пыль снова поднялась столбом, когда на пирс, сминая всё на своем пути, влетели три черных внедорожника. Для меня все это было лишь немым кино. В ушах стоял гул, похожий на шум того моря, из которого мы только что вырвались.
Я смотрела только на него. Его дыхание было таким тихим, таким редким, что я каждую секунду замирала, боясь, что следующего вдоха не будет. Кровь — густая, пугающе яркая — продолжала толчками выходить из раны на его спине, там, куда вошла пуля Давида. Я в отчаянии прижимала ладони к его разорванной рубашке, пытаясь закрыть эту дыру. Я чувствовала, как тепло его жизни, его настоящая, живая кровь уходит сквозь мои пальцы, стекая на мокрое платье.
— Алессо... не смей... только не смей, — шептала я, но мои губы, все еще горящие после сорванного скотча, едва слушались.
— Сюда! Быстрее! Носилки! Жгут! — этот резкий, надрывный крик ворвался в мой кокон боли, как удар тока.
Я вздрогнула и вскинула голову. По бетону грохотали тяжелые, быстрые шаги. Я оскалилась, готовая защищать Алессандро зубами и ногтями, готовая кусаться и царапаться, если это враг, пришедший закончить дело Давида.
Но сквозь пелену слез я увидела знакомое лицо. Это был Риккардо. Его лицо обычно было каменным и абсолютно непроницаемым, но сейчас... сейчас оно было искажено самым настоящим ужасом.
Риккардо замер на секунду, буквально на долю мгновения, когда увидел нас. Мы представляли собой жуткое зрелище: двое промокших до нитки людей, перемазанных кровью и грязью, сидящих на самом краю бездны у черной воды. Он смотрел на своего босса, который всегда был для него незыблемым авторитетом, и я видела, как дрогнул его подбородок.
— Синьорина София... — выдохнул он, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось закрыть уши.
Он рухнул на колени рядом с нами, не заботясь о своем дорогом костюме.
— Боже мой... Босс! — его руки задрожали, когда он увидел масштаб ранения.
Риккардо действовал молниеносно. Он сорвал с себя пиджак, быстро сложил его в несколько раз и с силой прижал к ране Алессандро, сменяя мои онемевшие, трясущиеся руки. Он делал это профессионально, жестко, так, как умеют только люди, привыкшие к войне. Алессандро даже не вскрикнул, даже не поморщился — он был в глубоком беспамятстве, и это пугало меня больше всего на свете.