Глава 21.

— Алиса...

Я оборачиваюсь не сразу. Слишком хорошо знаю этот голос, чтобы поверить в него с первого раза.

— Папа?

Слово выходит осторожно, будто я боюсь не ошибиться, а попасть точно.

Он стоит чуть в стороне от дорожки, под фонарём, который делает его лицо старше и резче, чем я помню. На секунду мне кажется, что я смотрю не на человека, а на воспоминание, случайно вырвавшееся из памяти и получившее плоть. Я не видела его много лет. И всё это время была уверена, что если однажды мы встретимся, я буду готова. Я ошибалась.

В груди что-то болезненно сжимается, как будто внутри меня кто-то резко потянул за невидимую нить, привязанную к детству, к запаху старой квартиры, к звуку материнского голоса, к тем вечерам, когда я сидела на подоконнике и ждала шагов в подъезде.

Он делает шаг ко мне.

— Ты... выросла, — говорит он тихо, будто это открытие.

Я молчу. Мне хочется сказать тысячу вещей, но ни одна не кажется подходящей. Все слова слишком большие или слишком маленькие для этого момента.

Вокруг нас вечерний парк живёт своей жизнью:
где-то смеются дети, пара подростков спорит у лавочки, фонари мягко освещают аллею, и мир кажется слишком нормальным для такой ненормальной встречи.

— Я не был уверен, что ты остановишься, — продолжает он. — Думал, пройдёшь мимо.

— Я тоже, — отвечаю я честно. Он чуть улыбается — неловко, будто не привык улыбаться мне.

Я замечаю, как сильно он изменился. Плечи стали уже, походка — тяжелее, взгляд — осторожнее. В нём больше нет той уверенности, которая когда-то пугала меня и одновременно успокаивала. И всё равно... это он. Человек, который научил меня ждать. И человек, который научил меня, что ждать опасно.

Он опускает глаза, словно собираясь с мыслями, потом медленно открывает кошелёк. Я не понимаю что происходит, от того замираю, плененная его медленными движениями. Он достаёт маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Любопытно вытягиваю шею, пытаясь разглядеть что на нем написано.

— Я ношу это с собой, — говорит он тихо, разворачивая листок.

Это детский рисунок. Дом, солнце, две фигурки держатся за руки. Неровные линии, слишком большие окна, кривые буквы. "Папа и я". Горло перехватывает так резко, что мне приходится отвернуться на секунду, будто в глаз попал песок. Неужели это мой детский рисунок? Он хранил его столько лет?