Глава XI
Рюноскэ
Штаб-квартира Ямагути-гуми напоминала гигантский, хаотично вибрирующий механизм, стремительно приближающийся к своему разрушению. Люди метались туда-сюда, сбивая друг друга с ног, телефонные звонки резали воздух подобно самурайским клинкам, и каждый новый крик лишь усиливал общую неразбериху. Я ступал по этому хаосу твердо и уверенно, чувствуя, как внутри растет напряжение, готовое вырваться наружу.
Огромный зал заседаний казался наполненным угрюмой атмосферой ожидания беды. Огромный полированный стол сиял холодным блеском, отражая тусклый свет люстр, словно предупреждая о грядущих неприятностях. Отец сидел за ним, неподвижный, словно гранитная статуя, нависшая над всеми собравшимися. Его спокойствие казалось обманчиво лживым, скрывающим бурлящие эмоции, способные привести к катастрофическим последствиям.
Зловещая атмосфера комнаты была настолько плотной, что даже мои шаги звучали глухо, как удары молота по металлу. Все взгляды были устремлены на меня, ожидая какого-нибудь внезапного взрыва эмоций. Моё собственное раздражение росло, превращаясь в вулканическое давление, которое вот-вот должно было разрушительно проявиться.
Я остановился напротив стола, бросив суровый взгляд на каждого из присутствующих. Их лица выглядели бледными и растерянными, осознавая всю серьезность ситуации. Тишина установилась мгновенно, напряженная и тревожная, как перед решающим сражением.
Один из моих подчинённых нарушил молчание первым, произнеся тихим голосом:
— Это были сербы...
Эти слова прозвучали, будто приговор, немедленно вызвав взрыв возмущения внутри меня. Я бросил тяжёлый взгляд на отца, пытаясь уловить хотя бы малейший признак раскаяния или сожаления. Вместо этого встретил ледяной взгляд, полный холодного презрения.
— Да чтоб вас! Я говорил, что сотрудничать с этими сербскими отбросами – гиблое дело! – прорычал я, ударяя кулаком по столу с такой силой, что хрустнуло стекло графина.
Отца мое поведение ничуть не смутило. Напротив, он смотрел на меня спокойно, едва заметно приподняв угол рта в знакомой раздражающей ухмылке.
— Следи за языком, щенок.
Однако моя ярость достигла точки кипения, и я потерял контроль над собой.
— Что, трудно признать свою ошибку, старик? – я вызывающе вскинул бровь.
Я видел, как побледнели костяшки пальцев на руках отца. Этот жест – предвестник ярости, которую отец обычно обрушивал на меня в детстве. Но времена изменились. Теперь я больше не был мальчишкой, который позволял над собой издеваться.