глава 17
Валери.
Мы все бежим. Сначала от темноты, потом — прямо в нее. С каждым шагом мир теряет четкость: добро и зло больше не черное и белое, они вплетаются друг в друга, как пальцы перед удушением. И однажды ты понимаешь, что уже не видишь разницы между тем, кто держит тебя за руку, и тем, кто держит тебя на прицеле.
Страх не имеет лица. Он переодевается снова и снова — в заботу, в тишину, в привычное тепло чужого тела. И только когда становится слишком поздно, ты вспоминаешь: у зла всегда самые красивые маски.
Грегори говорит о чем-то большем. О том, что можно выжечь ненависть и начать заново. Но я знаю, как пахнет пепел от сгоревших надежд. Я не умею верить. Не потому, что не хочу. А потому, что моя вера умерла вместе с той маленькой Ви, которая верила в волшебство и что однажды у нее будет своя сказка с Блейком.
Но наша сказка рухнула в тот день, когда его бездыханное тело обмякло на моих руках, растворяясь вместе со всеми мечтами и надеждами.
То, что между нами, нельзя назвать отношениями. Это слишком громкое слово для такой тихой войны. Скорее — перемирие, которое мы принимаем каждый день заново, стиснув зубы. Мы просто учились не плеваться ядом друг в друга.
Два раненых зверя в одной клетке. Мы лижем чужие раны, потому что не можем дотянуться до своих. Мы не любим, потому что сложно назвать любовью то, что мы оба все еще слепы и не видим, сколько шрамов на наших телах, оставленные в попытках убежать от реальности.
Между нами не расстояние. Между нами — кровь, которой он не стыдится, и мои шрамы, за которыми прячется болезненное прошлое. Грегори смотрит на меня так, будто уже присвоил. Без спроса. Без шанса на побег. Его взгляд — это не приглашение в рай, это билет в один конец, в самую бездну, где воздух состоит из собственничества и одержимости.
Мне до сих пор страшно.
Страшно той части меня, которая просыпается, когда он рядом. Той вязкой, животной тьмы в моей душе, которая узнает его. Которая хочет, чтобы клетка захлопнулась. Я боюсь, что если впущу его в сердце, он не будет там гостем. Он выжжет там всё, сделает перепланировку, снесет стены, которые я строила годами, и повесит табличку «Моё».
И самое ужасное — я позволю ему это сделать. Потому что это чертово «моё» из его уст звучит как единственная правда, ради которой стоит дышать.
Меня тянет к нему, как мотылька тянет к огню, с той лишь разницей, что я прекрасно осознаю: он сожжет меня дотла. А я сломаю его окончательно. Потому что мы не созданы созидать — мы разрушение.