А кто я, по твоему?
Мороз был такой, что щеки будто наждачкой тёрли. Всё скрипело: снег, калитки, фонари — даже мысли в голове. Мы с Полиной уже час ходим — она меня «по району водит».
— Вот тут "Продукты", — показала она на серую коробку с надписью, что давно облупилась. Окна заклеены, чтоб тепло держать, дверь с пружиной, которая всегда больно шмякает по пяткам.
— В Москве у нас был «Седьмой континент», — говорю, а сама понимаю, как глупо это тут звучит.
— Ну да, у вас там в столице всё с заграницей, а у нас — хлеб, докторская и килька в томате. Зато по-человечески, — Полина говорит и улыбается чуть. У неё улыбка такая — настоящая, тёплая.
Мы идём дальше, снег скрипит под ногами. Морозный воздух тянет запахом дыма — где-то топят печь. Полина ведёт меня дворами: тёмными, с деревянными домами. В некоторых окнах ещё горит тёплый свет. В одном телевизор орёт так громко, что слышно даже на улице.
Я оглядываюсь. Посёлок кажется пустым и угнетающим. В Москве люди ходят толпами, растворяясь в шуме и суете, а здесь слишком просторное — и от этого неуютно, будто стоишь, как на ладони, под невидимым, но ощутимым взглядом.
Вроде бы это не маленькое место. Есть даже несколько старых пятиэтажек, а в нескольких километрах — ещё один пригород и школа.
— Здесь весь посёлок друг друга знает, — говорит Полина. — Если что-то случается, наутро уже все в курсе.
— Это я уже поняла.
Полина смотрит на меня, чуть смущённо улыбается.
— Да... Сама не люблю сплетни, но тут без них никак, — сказала она с едва заметной грустью во взгляде, а потом, словно пытаясь подбодрить, добавила с лёгкой усмешкой: — Привыкай. Здесь даже кошку новую два дня обсуждают.
Мы выходим к гаражам. Полина ведёт меня к дальнему, с дверью, разрисованной детскими рисунками: солнце, облака, человечек с гитарой.
— Тут в детстве играли, — говорит Полина, проводя ладонью по шершавой облезлой доске, где когда-то была нарисована радуга. Теперь от неё остались только воспоминания да щепки.
— И кто с вами играл? — спрашиваю, оглядываясь.
— Лёнька, Антон... даже Рома иногда приходил, — отвечает она неохотно, словно вспоминая что-то неприятное.
— Рома? — я удивлённо приподнимаю бровь.
— Да, раньше он... другим был, — она отводит взгляд. Голос звучит неуверенно. Мы молчим. Где-то хлопает форточка.
— Ладно, — говорит она, встряхивая волосами, будто отгоняя навязчивые мысли. — Пошли, а то ноги застудим.
Я молча киваю и иду следом.