Глава 10

    ЛИСА.
Когда заезжаю на парковку у закусочной, я держу машину на холостом ходу и осматриваюсь по сторонам.
Почему в прекрасную солнечную субботу парковка почти пуста? Озадаченно смотрю на время. Половина двенадцатого утра. Почему это место не переполнено? Должно быть, я что-то упускаю. Конечно, время близилось к обеду, чем к завтраку, но всё же… С трудом верится, что их обеденное меню не такое вкусное, как завтраки, которые они подают весь день.
Низ живота тянет от беспокойства, когда я вновь окидываю взглядом вход. Мигающая вывеска «Открыто» включена. Через окна замечаю пожилую официантку, которая обслуживала меня в прошлый раз. Похоже, она была единственной на дежурстве.
Дерьмо. Я не могу рискнуть и уйти, упустив появление Чонгука. Я в долгу перед Лайлой и Карой.
Тяжело вздохнув, я выключаю зажигание и выхожу из машины, перекинув сумочку через плечо. По необъяснимой причине кажется будто каждый мой шаг к закусочной отслеживается. Когда бросаю взгляд на дорогу, я никого не замечаю. Крошечные уколы осознания покрывают тело.
Когда я открываю дверь закусочной, крошечный колокольчик над ней звякает, оповещая о посетителе. Я вхожу внутрь, и глаза официантки тут же встречаются с моими. Она слегка приподнимает бровь, как бы беззвучно произнеся: «Опять вернулась, мм?»
У стойки все стулья свободны, и только один столик в дальнем углу занят. За ним сидят четверо мужчин в комбинезонах, у каждого из которых над правым карманом вышит «Гараж Эммита». Выглядят они подавленно, тихо переговариваясь между собой и заканчивая трапезу.
Набравшись храбрости, я подхожу и опускаюсь на тот же стул, на котором сидела в прошлую субботу. Кладу свою сумочку на пустой стул справа от меня, как раз, когда официантка прекращает уборку и подходит ко мне.
Её глаза критически оценивают меня, когда она останавливается передо мной. Она скрещивает руки, поджимая губы.

— Его сегодня не будет.

— Ох, — «ну, дерьмово».

— Выглядишь разочарованной. — Она смотрит на меня с подозрением.

Медлю с ответом. Разочарована ли я? Да, но только потому, что мне нужно поговорить с Чонгуком касательно матери и дочери. Вот и всё.
Я нисколько не увлечена им. Нет.

— Я просто… хотела поговорить с ним кое о чём.

— Ага-а… — Её знающий тон царапает мне кожу.

— Воу-воу, так, погодите, — поднимаю руки, произнесённые мною слова — категоричные и поспешные, — когда я говорю «поговорить», я действительно имею это в виду. Другие женщины может и вешаются на него, но это не про меня. Вдобавок, думаю, предельно ясно, что Чонгук не из тех парней, которые…

Захлопываю рот прежде, чем успеваю облечь в слова остальную часть своей мысли. К чёрту мой словесный понос.

— Не из тех парней, которые…? — Любопытство отражается на её лице, отгоняя толику её подозрения.

Вздохнув, решаюсь просто это сказать:
— Вы, очевидно, видели этого мужчину. Он… — я махнула рукой, как будто это само по себе проиллюстрирует «адски горяч», — а я, очевидно, просто я, — отшучиваюсь, пытаясь сгладить неловкость, но звучит лишь неуклюже и натянуто.
Останавливаюсь ли я на этом? Нет. Отнюдь нет. Мой словесный понос продолжается.
— Поскольку, знаете, я скучная и неброская, у меня практически нет друзей, так как работаю я в морге. Живу в окружении мертвецов и, признаться честно, с ними гораздо легче иметь дело, чем с большинством живых дышащих людей. — Когда я наконец замолкаю, чтобы перевести дух, она смотрит на меня, будто бы я уникальное создание полное странностей, только что обнаруженное ею.
Кем я, вероятно, и являюсь. С глубоким вздохом мои плечи опускаются, и я смотрю на свои руки, словно в них хранятся тайны мира. Почему я такая странная?

Наконец, она наклоняет голову в сторону.
— Как насчёт того, чтобы приготовить тебе наш фирменный завтрак? Немного торрихаса должен помочь.

Я вскидываю голову с трудом удерживаясь от того, чтобы удивлённо не уставиться на неё. Ладненько. Этого я совсем не ожидала от неё услышать. Но она смотрит на меня взглядом, лишённого настороженности; взглядом, в котором больше материнской заботы.

— Звучит здорово, спасибо. — Хотя я без понятия, что, чёрт возьми, такое торрихас. Но, эй, в прошлый раз, когда я здесь ела, всё на вкус было неземным.

Она улыбается, и я осознаю: это первый раз, когда я удостаиваюсь искренней улыбки от неё. Её лицо озаряется, в уголках глаз появляются морщинки, и я лишь могу сказать одно: обалдеть. Она в мгновение ока превратилась из хорошенькой в красавицу.
Не спрашивая, она берёт чистую кофейную чашку и немного наливает мне.

— Твоя еда будет готова через пару минут.

— Спасибо.

Она поспешно уходит, скрываясь на кухне. Мне остаётся только гадать: что за чертовщина только что произошла. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и она вдруг стала спокойно относиться к моему присутствию.
Странно-то как.
Мужчины в комбинезонах поднимаются со своих мест и громко прощаются. Официантка выходит из подсобки и машет им рукой.

Один из мужчин говорит:
— Когда увидите Чонгука, скажите ему, что мы почти закончили…

Если бы я не наблюдала за ней, то пропустила бы суровый взгляд, которым она одарила мужчину. Или то, как её глаза скользнули по мне, прежде чем устремиться на мужчину в молчаливом «заткнись».

— Эм, в любом случае, увидимся позже, Анхела.

Как только мужчины уходят, в закусочной воцаряется тишина, которую нарушает дзинь колокольчика из кухни.
Официантка — Анхела — ставит передо мной большую тарелку с чем-то, что выглядит и пахнет просто восхитительно.

— Торрихас, — объясняет она, — наша кубинская версия французского тоста. Обычно мы подаём его холодным, но многим моим клиентам оно больше нравится тёплым с сиропом.  -
Разворачиваю салфетку с серебряными приборами.

— Уверена, что будет восхитительно.

Её губы украшает довольная улыбка, и она доливает мне кофе, прежде чем оставить меня пробовать первый кусочек.
Святые угодники!.. Мои вкусовые рецепторы ликуют, и я почти уверена, что ангелы воспевают «Аллилуйя». Блюдо это превосходит обычные французские тосты в любой день недели.
Я была застигнута врасплох, будучи увлечённой смакованием каждого кусочка, когда Анхела садится на стул рядом со мной. Изумлённо смотрю на неё, но она лишь улыбается и опирается руками о стойку.

— Рада, что тебе понравилось.

— «Понравилось» — мягко сказано, — делаю глоток кофе и смотрю на свой завтрак. — Точнее будет сказать «полюбилось».

Она посмеивается, прежде чем успокоиться.
— Расскажи мне о своей работе. Тебе нравится?

Я пытаюсь понять причину её внезапного проявления интереса, причину изменения её отношения ко мне, но потом решаю: меня это не волнует. Я предоставлю себе возможность немного потворствовать женщине, в которой больше материнских чувств и искреннего интереса, в сравнении с тем, что я когда-либо получала.
Единственная проблема заключается в том, что в моём сердце остриё копья бесплодного, всё ещё не изжитого до конца, сожаления о том, что я не вытянула короткую соломинку, когда дело касалось матерей.
Я решаю ответить правдиво, поскольку сомневаюсь, что у меня появится повод вернуться в это место. Мало того, я могу не дожить до завтрашнего дня, если Чонгук выяснит, что я рискнула сюда вернуться.
А я не сомневаюсь: он выяснит.

— Знаю, это покажется странным или отвратительным, однако я люблю свою работу. — Вилкой макаю маленький кусочек торрихаса в сироп, но не подношу к губам. Мои губы кривятся в уничижительном намёке на улыбку. — Я всегда была изгоем. Я просто… никогда не вписываюсь, — осознаю, насколько угрюмо это прозвучало, потому поспешно добавляю: — Я имею в виду, что мне, в целом, лучше работается в одиночестве, — ухмыляюсь, пытаясь придать своему признанию некоторое легкомыслие. — А мертвецы не склонны много сетовать.

«До недавних пор». Не придаю значения этому шёпоту на задворках сознания и откусываю ещё кусочек.

— Уверена, доктор Дженсен ценит, что у него есть надёжный человек, который займёт его место, когда он выйдет на пенсию.

Я поперхнулась, в отчаянии потянувшись за кофе. Когда я, наконец, прихожу в себя, я перевожу взгляд на неё и вижу, что она невозмутимо смотрит на меня.

— Вы… знакомы с доктором Дженсеном?

— Разумеется. Я хорошо знакома с Гарольдом и его семьёй.

Думаю, мой вопрос был несколько глуповатым, поскольку семья Дженсенов веками является главными на территории Джексонвилля. Роскошный парк и даже улица, расположенные в центре города, носят его фамилию.

— Ты ранее упоминала, что у тебя нет друзей.

Дерьмо. Она точно нисколько не пытается подсластить пилюлю. Жар заливает мои щёки, и я концентрируюсь на своей уже пустой кофейной чашке.

— Вы это уловили, да?

Улыбка подчёркивает её голос.
— Да, — после короткой паузы она тихо задаёт вопрос: — Почему?

Дерьмо. Можно ли это объяснить без подробных описаний неразберихи, которой была моя жизнь? И не говоря о том, что недавние события доказали: я приняла верное решение, изолировав себя?

— Пожалуй, можно сказать, что это началось, когда я была мелкой. Я всегда отличалась от других, и даже тогда, мне было об этом известно — до того, как это было озвучено другими, — во мне бурлит горечь, смешиваясь с болью, которая вряд ли когда-то утихнет. — Я поняла, что я была единственной, на кого я могла — могу — положиться. В последний раз, когда я действительно открылась кому-то, был… — ищу приемлемый способ описать это. Пагубным. Мучительно болезненным. — …разочаровывающим, — вот и всё что я могу сказать, не выдавая слишком многого.

— Анхела! — из кухни доносится голос повара; его акцент соответствует её. — Пора прибраться и уйти.

— Буду готова с минуты на минуту, — восклицает она.

Я гримасничаю и поспешно произношу:
— Ох, мне так жаль, что я задержала вас с закрытием.

— Ерунда. Ты не знала, что сегодня мы закрываемся раньше обычного. — Она соскальзывает со стула, и я понимаю, что она не положила на стойку счёт.

— Сколько я Вам должна? — роюсь в сумочке в поисках кошелька, когда выпадает список продуктов. Хватаю его, прежде чем он упадёт на пол. Зажав его между пальцами, я открываю свой кошелёк и выжидающе перевожу на неё взгляд, но натыкаюсь на то, как она смотрит на список.

— Закупаешься продуктами?

Моргаю, услышав случайный вопрос.
— Да. Обычно по субботам.

Она подходит ближе и без спроса выхватывает у меня список. Тщательно изучив его, она возвращает его мне.

— Ты должна сходить на фермерский рынок у набережной. Там, где река Сент-Джонс впадает в озеро Акоста. Там есть мужчина, Эдвард, у него лучшие мясные продукты. И там же у других ты найдёшь продукты свежее, чем в любом супермаркете. И чудесные свежие цветы.

С трудом улавливаю сказанное ею, так как умом я застряла на том факте, что она только что предложила мне сходить на рынок у озера Акоста и реки Сент-Джонс.
Который тоже находится на территории Скорпионов. Так что… да. Полагаю, сегодня у меня уже есть промахи. Как говорится: «сыграй по-крупному или никак», верно?
Хотя, давайте начистоту. Кем бы те, кто утверждал это, чёрт подери, ни были, готова поспорить, они никогда не пересекались с главарём банды, который, скорее всего, заживо их похоронит.

— И ты должна попробовать пастелитос у женщины, у которой светло-розовая палатка, —продолжает говорить Анхела, не замечая моего внутреннего смятения. Наморщив лоб, она щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить имя женщины. — Ay, mio. Проклятье, я забыла её имя. Мой разум уже не такой, каким был прежде, — печально улыбается она, — но ты найдёшь её. У неё свежая выпечка и всё просто восхитительное.

Мои слова нерешительно вырываются:
— Не уверена, что мне там будут рады.

«Особенно если учесть, что один мой знакомый — главарь банды — предупредил меня, чтобы впредь ноги моей здесь не было».
Проблеск решительности смешивается с чем-то ещё, что я не в состоянии разгадать, и она упрямо вздёргивает подбородок.

— О нём не волнуйся. Я об этом позабочусь.

Так или иначе это не придаёт мне уверенности относительно похода туда, но Анхела прогоняет меня, лёгонько прикасаясь к моей спине.

— А теперь иди, пока они не распродали всё хорошее.

Когда она подталкивает меня к двери, я бормочу:
— Но я Вам не заплатила.

Я всё ещё держу в руке кошелёк и достаю десятидолларовую купюру. Когда я ей протягиваю деньги, она отмахивается от меня и практически выталкивает меня за дверь.
Как только я оказываюсь снаружи, она улыбается и говорит:
— Наслаждайся покупками, Лиса, — закрыв за мной дверь, она скрывается с виду.

Оставив меня здесь стоять, ошарашенную происходящим, потому что такого развития событий я совсем не ожидала.
И лишь на полпути к рынку, мои пальцы сжимаются на руле, каждая мышца в моём теле напрягается, я осознаю, что она сказала.
«Наслаждайся покупками, Лиса».
Я ни разу не называла ей своего имени.
​   


ЧОНГУК.
Я подхожу к церковному алтарю, и священник поспешно отходит в противоположную сторону. Мужчина дрожит как осиновый лист, словно ожидая, что в любой момент его могут застрелить.
Возможно, он нервничает из-за моей репутации — что вполне объяснимо. Возможно, он не знает: беспричинно я не убиваю.
Однако если он нервничает, поскольку знает, что я ни хрена не вожусь с мужчинами, жестоко обращающихся с детьми, то его опасение оправдано. Особенно учитывая, что по этой самой причине, в его церкви недавно отлучили херову кучу священнослужителей.
Ага… если он из-за этого обоссывается в штаны, то пускай. Когда всё это закончится, я поподробнее изучу его прошлое.
Окидываю мужчину в рясе суровым взглядом, чтобы донести это, и он делает крестное знамение, как будто я ебучий антихрист.
Блядь. Если бы мужик имел хоть малейшее представление о количестве крови на моих руках, и его опасения не были основаны только на местных сплетнях, он бы в жизни добровольно не вызвался говорить сегодня. Во всяком случае, не в присутствии моих людей и меня. Но сейчас тот самый священник, который когда-то крестил Лайлу, настоял на том, чтобы вести службу празднования их жизни.
Опираясь рукой о деревянную кафедру, я настраиваю микрофон, чтобы он соответствовал моему росту. Мой взгляд цепляется за окровавленные струпья, покрывающие костяшки пальцев. Подобное в моём мире является знаком почёта. Служит знаком того, что я принимаю такое дерьмо близко к сердцу, как только оно затрагивает моих людей.
Пользуюсь моментом, чтобы окинуть взглядом людей, теснящихся на скамьях, и остальных, стоящих вдоль задней и боковых стен. Так много наших, пришедших сюда — даже те, кто не знал их хорошо.

— Не буду долго разглагольствовать, так как Кара не хотела бы, чтобы это походило на церковную службу. Она всегда ждала, когда я заплачу ей четвертаки после того, как подсчитывала, сколько раз я проверяю свой телефон из-за дел Скорпионов.

Аудитория разразилась хихиканьем и несколькими сдавленными смешками. Они замолкают, прежде чем я продолжаю:
— У Лайлы и Кары были завидные взаимоотношения, которые у многих матерей и дочерей никогда не бывают.

Мою грудь пронзает внезапная боль.
— По одному взгляду на них, можно было понять, как сильно они любят друг друга. Они были как две горошины в стручке. Добрые. Великодушные. Просто хорошие люди, — делаю паузу, и несколько едва сдерживаемых всхлипов отдаются эхом. — Их обеих будет очень не хватать. — Я жду, изучая все лица перед собою. — Прямо здесь, перед всеми вами, я клянусь, — рукой указываю на людей, смотрящих на меня, — что тот, кто сотворил это с Лайлой и Карой, поплатится.

Позволяю паузе повиснуть в воздухе, понимая, что эту мысль нужно донести до них; чтобы все они поверили, чтобы убедиться — никаких сомнений не оставалось. Так как, если они примут мои слова близко к сердцу, они не будут охвачены сомнениями или верой в любой сраный слух, распространяющийся кругом.
Мой взгляд ненадолго встречается со взглядом Дэниела, стоящего в сторонке, и он кивает. Его непрерывный осмотр переполненной церкви, вместе с другими моими людьми, является гарантией того, что каждый возможный вход контролируется на случай, если эти членоголовые Последователи решат заглянуть.

Голос мой, может и приглушен, но он, блядь, полон зловещего обещания:
— И попомните мои слова: они поплатятся. Своими жизнями.