Глава 45

    ЛИСА.
Мы засиживаемся, выпивая чашечку кофе — Чонгук переходит на воду, — и говорим обо всем и ни о чем. О мелочах. О серьезном, например, о бизнесе по производстве самогона, который сейчас на подъеме. То, что он рассказывает подробности об одной из своих нелегальных работ, значит для многое.
Это значит, что он доверяет мне... и что он понимает, что лучше, если я не буду посвящена во все детали его незаконных дел.

Вдруг странное ощущение, словно кончики пальцев колют булавкой, заставляет замереть, когда я тянусь за чашечкой. Как будто я испытываю смешанную энергию. Некоторую муторность.
Мой телефон вибрирует в сумочке, издавая громкий гул в кабине. Поворачиваю голову, чтобы взглянуть в сторону звука. В животе все обмякает, потому что я знаю ровно двух человек, которые пишут мне, и один из них сидит напротив меня.
Глаза Чонгука слегка сужаются.

— Ну же. — В его словах звучит намек на вызов. — Взгляни, от кого оно.

Нехотя достаю телефон и смотрю на сообщение, высветившееся на экране.

ОФИЦЕР УЭЙД ХЕНДЕРСОН:Меня нагрузили работой, и я хотел убедиться, что ты бережешь себя. В последнее время на улицах творится всякое сумасшествие.

Настораживаюсь от выбранных им слов, затем отмахиваюсь от мыслей. Он же полицейский, в конце концов. Полагаю, для него это норма — беспокоиться о безопасности людей.

Я:Я берегу себя, так не стоит беспокоиться.

ОФИЦЕР УЭЙД ХЕНДЕРСОН:Хорошо, рад этому.
ОФИЦЕР УЭЙД ХЕНДЕРСОН: Я о тебе только и думаю, и не мог не заметить, что ты не написала касательно второго свидания…

Вот же невезуха. Барабаню пальцами по столу, прокручивая в голове, что сказать дальше. Нужно поступить правильно.
Я должна отпустить его.
Когда я поднимаю взгляд, мои глаза тут же встречаются с Чонгуком. Он ничего не говорит, однако глядит на меня с настороженностью, закинув одну руку на спинку сиденья в кабинке. Тот факт, что он не выхватил телефон и не отправил сообщение, равнозначное тому, будто я описываю защитный круг вокруг себя, играет важную роль. Это подкрепляет мою решительность в дальнейшем действии.

Я:Могу я просто написать, что мне абсолютно не нравится, что приходится сообщать об этом, написывая эсэмэски? Хотя, одновременно чувствую облегчение, что так оно и происходит, ибо я трусиха и не поклонница споров.

Глубоко вдыхаю, прежде чем продолжить печатать:
Я:Я не выходила на связь, ведь с моей стороны это было бы не совсем корректно. Я увлечена кое-кем, а это нечестно по отношению к тебе.

Нажимаю «Отправить» с надеждой о том, что Уэйд не сочтет меня злой стервой. В мои намерения не входило водить мужчину за нос.
Когда телефон загорается от очередного сообщения: вместо того чтобы показывать свою неприятную сторону, он лишь больше вызывает симпатию.

ОФИЦЕР УЭЙД ХЕНДЕРСОН: Умора заключается в том, что ты мне еще больше нравишься из-за честности. Ценю это, Лиса. Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.
ОФИЦЕР УЭЙД ХЕНДЕРСОН:Отдыхай, красавица. Будь осторожна.

Благодаря ему, все прошло без затруднений. Боже, он такой славный.

— Ты увлечена кое-кем, да? — В голосе Чонгука сквозит неприкрытая мужская гордость.
Убираю телефон и бросаю на него осуждающий взгляд.

— Не забивай этим голову.

Уголок его губ подрагивает.
— Это непосильная просьба, рыжая. — Мужчина подается вперед. — Ведь, оказывается, я тоже увлекся кое-кем.

Моя душа наполняется теплом, и я поднимаю чашечку с кофе и делаю глоток, пытаясь скрыть нелепую улыбку, которая грозит растянуться на губах.
Закусочная уже почти опустела. Кроме мужчины за стойкой, который как раз собирался оставить чаевые, здесь остались только мы. В закусочной царит тишина, создается впечатление, что это своего рода убежище.

— Обычно я сидел там, в самом дальнем уголке. — Чонгук показывает на стойку. Морщинки в уголках его глаз говорят о том, что воспоминание приятное.

— Получается, ты в эту закусочную приходишь давно.

Он кивает, в тоне слышится гордость.
— С тех пор как она открыла это место. — В неповторимых глазах появляется озорной блеск.
— Она усаживала меня там, угрожая, что отлупит меня своей лопаточкой, если я вляпаюсь в неприятности. — Он усмехается. — Она отправляла сидеть там после школы и заставляла делать домашнее задание, прежде чем отпустить с друзьями.

Погодите-ка… склоняю голову набок, изучая его черты, а затем поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Анхелу. Снова поворачиваю голову и смотрю на него, удивляясь, как это я упустила.

— Она твоя мама.

— Да. — В этом единственном слове прослеживается много нежности.

— Без понятия, как это я не провела параллели. — Хмурюсь. — Обычно я внимательна.

— Ты внимательная, рыжая. Бесспорно. — Его взгляд переходит на Анхелу, а затем вновь фокусируется на мне. — Люди видят лишь то, что хотят видеть. Когда очевидного недостает, — он пожимает плечами, — легко не заметить детали.

Произнесенные Чонгуком слова еще долго прокручивается в голове после того, как он отвозит меня домой, и мы омываем душ.
Голова взрывается от дум, пока я гадаю, будет ли он всегда видеть меня такой, как сейчас, однако логика подсказывает мне, что нет.
Когда-нибудь он увидит то, чего не замечал.

    ЛИСА.
*ПРОШЛОЕ*
СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ.

— И наш главный номер! Приготовьтесь увидеть магию оживления мертвых!
Поаплодируйте единственной и неповторимо-о-о-йй, — раздается из динамиков голос диктора, — Лисе, Воскресительнице!

Аплодисменты немногочисленны, но это норма в такой день. Влажность настолько удушающая, что едва можно дышать, в сочетании с грязной ярмарочной площадкой, ставшей следствием прошедшего накануне ливня, и люди не испытывают особого энтузиазма.
С отработанной улыбкой, которая не перестает казаться надломленной, выхожу на сцену, и почти слепящий свет прожекторов следит за мной в пределах палатки.
Карнавальщики необычны — и это еще мягко сказано. Не поймите меня превратно, не все они никчемны и тупоголовы, но большая часть этой команды определенно такова.
Меньшего я и не ожидала, учитывая, что моя мать трахалась с главным членом команды.
Кроха — который не то чтобы совсем крошечный, скорее способен указательным пальцем перевернуть Стоунхендж — снова гремит в микрофон со своего места в середине сцены.

— Сегодня мы понаблюдаем за тем, как она оживляет зайца. А вы окажетесь поражены и озадачены, задаваясь вопросами: «Да как она это делает?».

Как в рекламе фармацевтических препаратов, где в конце рассказывают о рисках и мерах предосторожности, Кроха тараторит:
— Обязан упомянуть, что ни одно животное не пострадало во время этого номера, а Верховный Карнавал получает животных, которые ранее были подвергнуты эвтаназии.

Без промедлений он продолжает, уже менее торопливо:
— Для начала нам понадобится смелый зритель, который подойдет и поможет ей!

Некоторые детишки возбужденно поднимают руки, а другие смотрят на меня. С подозрением и ужасом, как будто понимают, что я — ошибка природы.
Напрягаю спину, заставляя стенание отступить. Потерпеть еще полгода, а потом я смогу сбежать. К тому же...

Мой взгляд устремляется на то место, где парень притаивается в дальнем конце толпы. Джесси. Он был единственным человеком, который не относился ко мне как к невменяемой. Я познакомилась с ним после выступления несколько ночей назад, и мы сразу же нашли общий язык. Он живет здесь, и, хотя знаю, что привязываться к нему бессмысленно, ведь наши пути разойдутся, он мне очень нравится. Очень.
Жаль только, что у меня не накопилось достаточно денег; я бы попросила его сбежать со мной.
На его губах появляется намек на загадочную улыбку, предназначенную только для меня. Улыбка на губах, что дарят мне сладчайшие поцелуи. И сейчас она одаривает меня зарядом бодрости, необходимым для того, чтобы пережить еще один день.

— У нас появился храбрец! — восклицает Кроха. Когда он жестом показывает на мальчика-подростка, и меня накрывает приступом тошноты.
Подростки — одни из худших.

Я готовлюсь к тому, что должно произойти. Когда парень выходит на сцену, его глаза скользят по моему костюму, который больше подошел бы проститутке. Но власть предержащие настояли на своем, сказав, что было бы глупо не выставить напоказ другие мои «активы» и не срубить больше денег.

— Как тебя зовут, сынок?

— Кевин.

— Ништяк. Итак, Кевин, вот как все происходит… — Кроха инструктирует парня и зрителей. — Ты должен будешь убедиться, что заяц действительно мертв, прежде чем Лиса начнет творить свою абракадабру. Понял?

— Ага. — Из голоса Кевина так и прорывается дерзость.

— Отлично, теперь давайте сюда зайца!

Две полуголые женщины подталкивают к месту, где мы стоим, небольшой столик на колесиках, в середине которого лежит заяц. Женщины, как обычно, кланяются зрителям, демонстрируя свои декольте и попки, а затем исчезают за кулисами.
Кроха делает шаг к столу.

— Лады, Кевин. Ты должен убедиться, что заяц действительно мертв.

Кевин делает то, что ему говорят, его глаза превращаются в щелочки, когда он с подозрением осматривает мертвое животное.

— Можешь подтвердить, что он мертв? — спрашивает Кроха.

Кевин тычет в живот животного, затем трясет лапу. Черты лица Крохи напрягаются, как это часто бывает, когда к нам приходит такой доброволец. Хотя мне все равно. Я просто выполняю все действия.
После того как прошло, кажется, целая вечность, Кевин наконец подтверждает, что заяц действительно мертв. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Ну что ж, замечательно. А теперь лицезри, как Лиса творит магию!

«Еще полгода. Еще полгода».
Мысленно проговариваю это как мантру, напоминая себе, что конец близок. Скоро я буду свободна. Скоро я наскребу достаточно денег, которые заработала на ведении бухгалтерии для этих придурков, участвующих в этом сраном представлении, чтобы наконец-то сбежать. Сбежать от этой жалкой подобии жизни.
Протягиваю руку, и пальцы покалывают, когда я подношу ее над головой зайца. Презираю это занятие не только потому, что это чертово цирковое представление, но и потому, что это невинное животное.
Не знаю, работает ли это, но каждый раз, когда мне приходится это делать, я беззвучно произношу какую-то молитву. Пусть твое оживление пройдет мирно и безболезненно.
Готовлюсь к тому, что всегда угнетает душу и забирает мою энергию. Когда зайчик вскакивает, открывая глаза и поднимая голову, зрительские возгласы заполняют шатер. Приваливаюсь к столу, так как усталость наваливается на меня, и борюсь с головокружением, как и всегда.
Кевин выглядит настолько ошеломленным, что я боюсь, как бы он не потерял сознание.

Его лицо смертельно бледнеет, и Кроха стебётся:
— Алё, Кевин. Ты нас слышишь, приятель?

Это выводит парня из оцепенения, его глаза перебегают с зайца на Крошку, а голос полон напускной храбрости:
— Да. Я в порядке.

— Как видите, заяц на мгновение ожил! Ваши аплодисменты Лисе, Воскресительнице!

Аплодисменты звучат уже оглушительно; мои глаза устремляются к Джесси. Его взгляд останавливается на зайце, который вновь обмяк, и меня охватывает неприятное чувство. Неприятно, что он наблюдает за этой частью меня, хотя, я также благодарна ему за то, что он не отвергнет меня и не назовет шизанутой, как это делали люди в других городах.
Как только Кроха объявляет об официальном окончании выступлений на сегодня и люди выходят из шатра, облокачиваюсь на стол. Джесси ловит мой взгляд и подмигивает, и я пытаюсь улыбнуться, чтобы дать ему понять, что позже улизну и встречусь с ним.
Но сейчас я планирую свернуться калачиком с книгой по подготовке к экзамену, которую я купила в букинистическом магазине.

— Что, сука, это было?

Поворачиваю голову и вижу пялящуюся на меня мать. Ее волосы в беспорядке, а майка задрана, как будто она только что трахнулась с Джимми и не хочет тратить время на то, чтобы привести себя в отдаленно приличный вид.
Настороженно смотрю на нее и заставляю себя выпрямиться, несмотря на то что мои мышцы словно превратились в желе.

— Что ты имеешь в виду?

Она топает ближе, заглядывая мне в лицо, но я уже выше ее. Очевидно, что она ненавидит, когда ей приходится смотреть на меня снизу-вверх Она тычет пальцем мне в лицо, у нее зловонное дыхание.

— Ты, блядь, не должна вести себя на сцене так будто устала! Это не профессионально, о чем ты и так знаешь!

Отхожу от нее, желая, чтобы мое тело восстановило силы, потому что встречаться с этой женщиной, проявляя слабость, неразумно. Придав голосу невозмутимости, заглядываю ей в глаза.

— Я всегда стараюсь быть профессионалом.

Может быть, стоит набить ей морду и велеть, чтобы она отвалила? Конечно. Но сейчас мне не нужно, чтобы она срывалась на мне. Потому что две моих спасительные благодати — все, что у меня имеется, чтобы сохранить рассудок, пока я не смогу умотать из этого место: ведения бухгалтерию так, чтобы никто не заподозрил, что я прикарманиваю деньги, и возможность улизнуть, чтобы встретиться с Джесси.
Мать прищуривает глаза, а рот кривит в злобной улыбке, которую я уже слишком хорошо знаю.

— Думаешь ты лучше всех, раз так со мной разговариваешь, да? Ты не понимаешь, что я делаю тебе одолжение, позволяя участвовать в выступлениях. Сопливая, неблагодарная засранка!

Она толкает меня, и я спотыкаюсь, но умудряюсь удержаться и не упасть.
В ее взгляде пылает ненависть, и я гадаю, чем же я заслужила, чтобы меня прокляли этой дурацкой способностью, а вместе с ней и никудышной матерью.

— Помни: ты всего как долбанная уродка, слышишь? Делай, что я говорю, и не испытывай. — Она разворачивается и уходит.

«Помни: ты всего лишь долбанная уродка…»
Эти слова прокручиваются в мыслях, даже когда я пытаюсь их прогнать. Медленно выдыхаю, прежде чем направиться в противоположную сторону.
Слова, произнесенные шепотом, срываются с уст прежде, чем я успеваю осмыслить:
— Как я могу их забыть, если ты напоминаешь мне об этом каждый божий день?