Глава 12

    ЛИСА.
Мы сидели в кабинке, и он за мной наблюдал со свойственной ему проницательностью, пока я ела, изо всех сил стараясь не наброситься на пищу. Боже, было тяжко, потому что я была так голодна, а еда была горячей и очень вкусной.

Рой. Он сказал мне, что его зовут Рой Фриман. Пока я ела, он болтал, и только позже я поняла, что много он не ел. Я была ослеплена голодом, и я не заметила, как он видел, что я разглядываю некоторые блюда в фуршетной линии и взял самому себе громадную тарелку со всем понемногу… только после этого определяясь с супом вонтон и яичным рулетом. Он предлагал мне другие нетронутые тарелки с едой, и я их брала.
В тот день я столько еды съела. То был первый раз за долгое время, когда мой голод действительно был утолён.
Будь я верующей в Бога или в высшие силы, то поверила бы, что Рой был послан мне в пору нужды. Однако затем я вспоминаю свои более ранние годы, когда никто не пришёл за мной. Никто не помог. Казалось, все закрывали глаза на происходящее.
Но Рой Фриман был уникальным.

Прожевав последний кусочек пастелитос, я тяжело сглатываю; горло сжалось от эмоций. Рой, без всякого сомнения, пробивал себе дорогу самостоятельно, но под его эксцентричностью скрывалось золотое сердце.
Он владел большим участком земли, окружённым лесом, на тупиковой дороге. Чуть позже, после того как он построил дома на земельном участке, он решил: ему больше по душе в трейлере, в котором он до этого жил.
Он разрешил мне остаться в этом новом доме. Главными условиями были, чтобы я содержала его в чистоте, заботилась о себе, ибо «чистота сродни благочестию, девочка», и помогала ему быть менее «асоциальным говнюком», обедая вместе с ним.
Рой мог быть серийным убийцей, но я была в отчаянии. И невзирая на пережитое мною до того момента, моя интуиция на сей раз подсказала: всё обойдётся.

При всех его бреднях, он действительно предпочёл старый трейлер дому. Я до сих пор так и не поняла причину, ведь дом красивый. Незамысловатый, но красивый.
После переезда туда, я спала со своими вещами на кровати, с запертой дверью и подставленным под дверную ручку стулом. На случай, если мои инстинкты были ложными.
Но таковыми они не оказались.
Вскоре после этого он заявил, что ему необходима моя помощь в том, чтобы научиться пользоваться мобильным телефоном, однако он сдался и настоял, чтобы я забрала его, иначе он пропадёт даром.
То же самое он проделал и с ноутбуком, который в итоге был использован мною для подачи заявлений на вакансии. После — поношенная одежда в хорошем состоянии, и он клялся, что кто-то из его знакомых утверждал, будто хочет от неё избавиться.
На некоторых вещах я нашла парочку бирок, которые он забыл сорвать.
Самым значительным из всего была подержанная машина, обнаруженная перед домом. Это было буквально за несколько дней до того, как я получила запрос на собеседование из морга.

Может у Роя и было доброе сердце, но оно было погребено под нескончаемыми слоями грубости. Он не проявлял привязанности.
Меня до сих пор гложет чувство вины, жалея, что он не был человеком, который бы добровольно обнимал меня. Он без посторонней помощи изменил всю мою жизнь, и эгоистично с моей стороны желать, чтобы Рой отдавал больше себя, чем он это делал.

На глаза навернулись слёзы, и набережная расплывается; я смахиваю их, прежде чем они польются водопадом.
Ему бы не понравилось, что я лью слёзы по нему. Он так и написал в письме, которое оставил адвокату перед смертью. Тот же самый адвокат вскружил мне голову, когда сообщил, что Рой завещал мне землю и дом, за исключением трейлера.
«Отбуксируй это говно. Никто не захочет увидеть это уродство за домом моей Лисы».

Вот что он потребовал. И эти два слова, кроющиеся в приказе, значили больше, чем всё материальное, подаренное им.
«Моя Лиса». Интересно, знает ли он, что всегда был и всегда будет моим Роем? Он, вероятно, отмахнулся бы от этого, но думаю, что в глубине души ему было бы приятно это знать.

Скомкав бумажку от пастелитос, я медленно выдыхаю и встаю со скамьи. Глядя на плавное колыхание воды, я не могу устоять и тихо шепчу:
— Я скучаю по моему Рою.

Ненадолго прикрываю глаза, понимая, что должна отправиться домой и вынуть продукты из автохолодильника. И когда лёгкий ветерок обдувает мою кожу, я на секундочку представляю, что это Рой услышал меня.
Однако, когда я открываю глаза, действительность вновь захлёстывает меня — я в этом мире одинока.
Неважно, признаю ли я это или нет, но это к лучшему.
​   


***
*ПРОШЕДШЕЕ*
Двенадцать лет.

— Эй, Лиса, почему бы тебе не оживить эту курятину?

Они все смеются, похлопывая Джимми по спине, как будто он долбанный комик. У него покрасневшие глаза, а белая пыль, покрывающая его усы, указывает на то, что он, вероятно, снова нюхнул кокаина.
Он показывает на жареную курицу, купленную им в продуктовом магазине. Посуда лежит на его бёдрах, и, хотя выглядит аппетитно, меня тянет блевать от запаха немытых тел и мочи парней, которые так ленивы, что делают всего несколько шагов, чтобы облегчиться.

Я прохожу мимо их окружения вокруг костра, обходя пустые бутылки и несколько бонгов. Моя мама сидит на коленях у Аллена, и они вовсю сосутся, так что, надеюсь, я смогу пробраться в трейлер, и они не будут беспокоить меня какое-то время.

— Слушай, Дарла. Почему бы тебе не уговорить свою девчонку оживить эту курятину?

— Не утруждайся трахать ей мозги. — Мамины слова звучат невнятно, когда она наконец отрывает рот от Аллена и отвечает Джимми. — Она мелкая паинька и сопливая сучка. Её непросто заставить делать свою ёбанную работу.

Стеклянные бутылки позади меня звякают друг о друга, как будто кто-то их пнул. Неспешные шаги звучат всё ближе, но прежде чем я успеваю пуститься в бегство, сильные пальцы смыкаются на моей шее.
Меня рывком прижало к вонючему телу Джимми, и я вздрагиваю от отвращения. Обдавая меня своим тухлым дыханием, он усмехается:
— Думаешь слишком хороша для остальных? — Он плюёт мне в лицо, словно я мусор, и отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю. — Сраная уродка!

Все смеются.

— Ага, ну, пожалей меня. — Мамин голос резкий и недовольный, и я знаю: что бы она дальше ни сказала, это рассечёт моё сердце. — Я родила эту мелкую уродку.

Раздаётся ещё больше смеха, и я опираюсь руками, чтобы подняться на ноги. Прежде чем мне это удаётся, Джимми пинает меня в бок, и я вновь падаю. Вскрикиваю от боли, но всем плевать.
Никому никогда нет дела.
Он снова на меня плюёт.

— Ты всего лишь грязная и мелкая сраная уродка. — Он топает обратно к своему месту у костра, тогда как я обнимаю себя; слёзы тихонько стекают по щекам от жгучей боли в боку.

А мама моя ничего не делает. Не встаёт, чтобы проверить меня; не подходит, чтобы узнать, нужна ли мне помощь.
Поскольку ей нет дела до уродки, которую она родила.

— Ага, ты сраная уродка! — моя мама пьяно подбадривает, а затем хихикает.

Эти гадкие слова вновь проникают в мои мысли, проигрываясь раз за разом, и мне интересно: найду ли я человека, кто сможет полюбить меня такой, какая я есть.
Вопреки моему уродству.



ЧОНГУК.
Я наклоняю голову из стороны в сторону, отчего хрустнула шея, отражая напряжение, излучаемое мною. Потому что рыжая, мать её, ослушалась меня, переступив сегодня порог закусочной.
Мои люди видели её машину на парковке у закусочной и доложили мне, так что нужды в том, чтобы владелица закусочной заглянула и сообщила мне об этом, не было. Но теперь её снисходительность к появлению рыжей до чёртиков раздражает меня.
Здесь всё работает иначе, и она, чёрт возьми, прекрасно должна это знать.

— Неужели трудно понять сказанное мною? — процедил сквозь зубы я.

Она бросает на меня свой этот материнский «я лучше знаю» взгляд, в её глазах мольба.

— Так, Чонгук, подожди.

Сжимаю пальцами переносицу и стискиваю зубы, прежде чем тяжело выдохнуть.

— Никакого «подожди». Ей нужно было лучше знать, — каждое слово пропитано яростью. — Я выразился пиздецки чётко: чтобы ноги её на территории Скорпионов не было.

— Но, Чонгук, говорю же тебе, она кажется другой. — Она шагает вперёд, её тёмные глаза изучают моё лицо. — Я не понимаю в чём дело, но, пожалуйста, прошу тебя не относиться аналогично к этой ситуации, — словно зная, что я откажусь, она поспешно добавляет: — Пока что.

Она выдерживает мой взгляд, и это напоминает мне о том, что эта женщина почти так же упряма, как и я. Это подтверждается, когда она вздёргивает подбородок и сужает глаза.

— Не вынуждай меня рассказывать твоей бабуле об этом.

Я возвёл глаза к потолку. Пи-и-издец. Взглянув направо, я замечаю ухмыляющегося Дэниела, но, когда он видит меня, он прикрывает усмешку покашливанием в кулак.
Каждое слово на моём языке ощущается прогорклым, когда я наконец обращаюсь к ней.

— Ради тебя я уступлю. Но попомни мои слова: если я почувствую, что она представляет угрозу, — мой тон снижается, и в нём безошибочно слышится грозное предостережение, — я по-своему это улажу.​