Глава 41

    ЛИСА.
Чонгук кладет кусок торта на свою тарелку, но не сразу присоединяется ко мне за столом. Вместо этого он направляется к моему холодильнику и достает оттуда роскошную бутылку.
При виде этого у меня сводит живот, но он успокаивает меня.

— Это всего лишь шипучий яблочный сидр, рыжая.

Окинув меня предупреждающим взглядом, мужчина достает из шкафа два фужера для шампанского, доказывая тем самым, что он до этого пошарил. Я не утруждаюсь указать на этот факт.
Сейчас мое сердце переполнено легкостью и счастьем. Он легко открывает бутылку и наливает каждому из нас по бокалу, пузырьки танцуют в жидкости.
Наконец усевшись на стул, он поднимает свой бокал в честь тоста.

— За твою годовщину. -
Я поднимаю свой и чокаюсь с ним.

— За мою годовщину.

Внутри разгорается искорка радости. Никто никогда не приносил мне торт. Я никогда не хотела быть обузой для Роя, поэтому отпраздновала годовщину сама.
Неважно, что он опоздал на день — в этом году мне впервые есть с кем праздновать. Этот мужчина, который занят управлением бандой и заботой о своем сообществе, нашел время и силы, чтобы сделать это. Для меня это значит больше, чем он может себе представить.
Каждый из нас делает по глотку сладкого напитка, а затем опускает бокалы. Я беру вилку и, когда первый кусочек тортика попадает мне на язык, едва не стону от его вкуса.
Его внимательные глаза загораются от удовольствия.

— Вкусно, верно?

— Очень! — аккуратно накалываю на вилку еще один кусочек, смакуя его. — Где ты его купил?

— Из пекарни Антонио. — В уголках его глаз появляются морщинки, когда он сосредотачивается на маленьком пирожном, лежащем перед нами. — Он переехал в Штаты из Кубы примерно в то же время, что и мои мама и бабушка. Долгое время он готовил торты у себя дома, пока не перестал справляться с количеством заказов.

Глаза Чонгука поднимаются и встречаются с моими, мужские черты лица наполнены гордостью.

— Первое, что мы сделали, это собрали денег, чтобы купить ему собственную пекарню с несколькими печами. — Он вздергивает подбородок, указывая на торт. — Их было достаточно, чтобы печь столько, сколько его душе было угодно.

— Как вы собрали денег?

В ту минуту, когда я озвучиваю свой вопрос, мне хочется протянуть руку, схватить эти слова и загнать их обратно, потому что выражение его лица мрачнеет, эти прекрасные глаза устремлены на меня, словно готовясь оценить реакцию на последующий ответ.

— Они были собраны не на дворовой распродаже, рыжая, если ты об этом спрашиваешь. — В его голосе звучат суровые нотки, не сочетающиеся с мягким тембром голосом. — Я не в таком мире живу.

Молчу. Я просто откладываю вилку, забываю о пирожном и выжидаю.

— Тогда мне было всего девятнадцать, но я знал, что нужно делать. Гипермаркеты пытались захватить все кругом, а мои люди страдали. — Его ноздри раздуваются, словно он испытывает тот же гнев, что и тогда. — Я поступил так, как должен был, чтобы все исправить.

Темные не отрываются от моих, держа в плену.

— Иногда приходится делать страшное, марать руки и пробивать себе путь к вершине. Не все способны на такое.

Хриплый голос понижается.
— Но я — да. Я творил и продолжаю творить страшное, но это потому, что в итоге я достигаю результатов, которыми горжусь. — Непреклонная гордость сквозит в его тоне, служа еще одним доказательством того, что этот мужчина — редкий представитель воина. — Я могу посмотреть на своих людей и увидеть, как они процветают.

Он пристально глядит на меня, его челюсть напряжена, словно он ждет осуждения.
Я верю ему на слово, надеясь, что он из тех воинов, которые смогут понять мои сражения. Прежде чем я успеваю усомниться в своих силах, резко поднимаюсь со стула, отчего шатается на ножках. Когда я приближаюсь к нему, он смотрит на меня со смесью настороженности и любопытства.
Положив ладони ему на плечи, устраиваюсь у него на коленях, расставив ноги. Его взгляд становится страстным, а руки ложатся на мою талию, будто бы это естественно.
Едва заметный намек на веселье мерцает в его глазах.

— Разговоры о надирании задниц тебя заводят, рыжая? — хрипловатый голос почти добивает меня, окутывая своей нежностью.

Провожу пальцами по его шелковистым черным волосам, а затем крепко сжимаю пряди. Когда я наклоняюсь к нему, наши носы почти соприкасаются, а в его глазах сверкает вожделение.

С нотками озорства произношу:
— Что, если заводят, бандюган?

Но я не хочу и не могу ждать его ответа. Возникшее нетерпение заставляет меня прижаться к его губам, и в течение долгого времени он позволяет мне поцеловать его и взять инициативу на себя. Хотя, как только я слегка прикусываю его нижнюю губу, он срывается.
Обе руки обхватывают мое лицо, и когда он одаривает меня поцелуем, это можно назвать лишь поглощением. Боги, этот мужчина умеет целоваться.
От его поцелуев сердце колотится и учащается пульс, а дыхание становится неровным. Его прикосновения бережны, и он старается избегать моего ушибленного бедра.
В его ладонях ощущается оттенок благоговения. Одна поднимается по моей спине и запутывается в волосах. Другая скользит под сарафан, его длинные пальцы властно обхватывают мою попку.
Между ног намокает, и от этого ткань трусиков становится невыносимо тяжелой. Я двигаю бедрами, чтобы его твердая толстая длина попала в нужную точку.

Стону его имя, тяжело дыша ему в уста:
— Чонгук.

Его внимание переключается на мои губы.

— Я бы слушал, как ты повторяешь мое имя нескончаемое количество раз. — Его голос звучит хрипло, словно слова прошлись через горло, набитое наждачной бумагой.
В темных очах пылает похоть, а на щеке подрагивает мышца.
— Знаю, что должен быть с тобой нежным, но… — пальцы крепче сжимают мою попку, а ноздри раздуваются, — мне так чертовски хочется трахнуть тебя прямо здесь и сейчас. — Он делает толчок бедрами вверх, направляя член прямо туда, где я больше всего нуждаюсь в давлении.

Я хнычу, а его взгляд становится расплавленным за секунду до того, как он задирает подол моего сарафана. Это действие заставляет меня вернуть часть рассудка — достаточно, чтобы положить свои руки на его и остановить. Он ничего не произносит, лишь смотрит, и похоть исчезает из взгляда мужчины, когда я соскальзываю с его колен. Стоя на слегка нетвердых ногах, я опускаю сарафан.
Он не встает со стула. С его губ не срывается ни единого возражения. Эти темные глаза внимательно смотрят на меня, и комок эмоций, сдавливающий горло, увеличивается. Потому что вот оно.
Я живу... или пытаюсь жить с проклятием.
Черт. Ладони потеют, отчего хочется съежиться. Опускаю руки по бокам и глубоко вдыхаю, прежде чем протянуть ему руку.

— Хочу продолжить это в спальне. — Чонгук заметно удивляется, но хранит молчание, словно понимая, что мне есть что сказать. — Но пообещай, что не будешь задавать вопросов. Просто… оставь все как есть.

Он долго смотрит на меня своими необычными глазами, после чего медленно кивает.

— Обещаю.

Когда он не берет меня за руку и остается на своем месте, я сужаю глаза.

— Мне тоже есть, что сказать.

Подавшись вперед, мужчина раздвигает ноги и жестом просит меня встать между ними. Как только я это делаю, он берет мои руки в свои, и в его чертах появляется сосредоточенная напряженность.

— Я хочу тебя, рыжая. Очень сильно хочу. — Эти слова пугают меня, но то, что его глаза ни разу не отрываются от моих, опутывает меня самой мудреной паутиной страстного желания.
Он поджимает губы, решительно заявляя:
— Даже зная, что это риск, я хочу попробовать с тобой. Но ты должна знать, что моя жизнь опасна.

На его щеке подрагивает мышца, еще больше демонстрируя внутреннюю борьбу.

— И, хотя я убью любого, кто посмеет причинить тебе вред, я не могу на сто процентов гарантировать твою безопасность. — Он тяжело сглатывает, охрипшим продолжая: — Ты и так постоянно находишься в опасности, просто потому что общаешься со мной.

Между его бровями пролегает выразительная складка, а голос приобретает суровый окрас:
— Если ты в деле, рыжая, значит, больше не будешь трепаться с другими парнями. — Следующие слова он практически чеканит, выражение его лица становится еще более грозным. — Особенно с копом.

Вскидываю бровь.
— Да? Ну, тогда и тебя это касается… — тычу пальцем ему в грудину, чтобы подчеркнуть суть, — никаких шуров-муров с другими.

Когда его рот медленно растягивается в довольную улыбку — блин, даже чертова ямочка, — мой оборонительный фасад трещит, высвобождая последний слой защиты моего сердца.

— Забавно. — Его глаза светятся мужской гордостью. — Вот как, рыжая?

Неуверенность закрадывается в мысли, но я изо всех сил стараюсь ее подавить. Она появляется, потому что прежде я никогда этого не делала — никогда не пускала на самотек осторожность таким безрассудным способом.
Он не осознает этого, однако я доверяю ему гораздо больше, чем свое тело. Больше, чем сердце.
Я молюсь, чтобы он уберег и то, и другое, но больше всего я надеюсь, что он по-прежнему будет ценить мою запятнанную душу.
Упрямо вздернув подбородок, я смотрю на него с вызовом.

— Вот так, бандюган.



ЧОНГУК.
Я ошеломляю ее, когда резко встаю. Зеленые глаза разглядывают с любопытством и неуверенностью. Возможно, она чувствует то же, что и я, — что все по-другому. Это не просто секс. Это нечто большее.
Я бы отрицал это до последнего вздоха, однако мое нутро скручивается; не хочу все испортить. От одной мысли об этом становится плохо.
Поднимаю ее, обхватывая рукой за талию. Она машинально обхватывает меня ногами, а ее руки, повторяя движение, обвиваются вокруг моей шеи. Кажется, словно наши сердца бешено колотятся.

— Держись, рыжая.

Ее рот сливаются с моим, пальцы погружаются в мои волосы, чтобы притянуть ближе. А ее поцелуй... неописуем. Я отметил, что хочу испытать еще один ее поцелуй. Такой, которым она одаривает по собственному наитию.
Но это не просто поцелуй. Она предъявляет свои права. Помечает меня, как своего.
И я всецело согласен. Каждая частичка принадлежит ей.
Каждый шаг к ее спальне подобен миле, однако я проявляю осторожность, чтобы не задеть ее травмированное бедро и не причинить боль.
Опускаю Лису на ноги рядом с кроватью, не желая отдалять нас друг от друга, и умирая от желания просто глазеть на нее вот так. Свет от луны и уличного фонаря проникает сквозь полуоткрытые жалюзи. Часть ее волос ниспадает на одно плечико, а кончики прилегают на груди.

— Это та часть, о которой я предупреждала. — Она гладит руками мою рубашку, избегая моего взгляда. — Мне будет комфортнее с выключенным светом. — Грудь рыжей вздымается в медленном, глубоком вдохе, прежде чем встревоженные глаза поднимаются к моим.

Мое чертово сердце грозит выскочить прямиком из грудной клетки. Оно словно пытается мне что-то поведать: что эта женщина должна стать моей.
Переместив ладони к миловидному лицу, надеюсь, что истина в моих словах найдет отклик в ней.

— Хочу тебя всю, рыжая. Если для этого придется обойтись без долбанных светильников, то мне все равно. — Наблюдаю, как тревога покидает ее.
Понижаю голос; слова звучат хрипло от переисполняющих эмоций:
— Я просто хочу тебя.