Первый поцелуй

Той ночью они почти не спали. Сидели у камина, пили чай — Люциан впервые за двести лет сделал глоток не из вежливости, а потому, что ему захотелось тепла, — говорили и молчали. Клара перебирала его пальцы, такие длинные, бледные, с едва заметной синевой под ногтями, и удивлялась, что они не обжигают холодом, как раньше. Скорее напоминают камни, которые долго пролежали на морозе, но начинают оттаивать в тёплых руках.

— Ты изменился, — сказала она около трёх часов ночи, когда угли в камине покрылись пеплом, а за окном перестал идти снег.

— Изменился, — согласился он. — Я не знаю, как это объяснить. Восход не убил меня — он выжег что-то внутри. То, что заставляло меня охотиться. Голод остался, но теперь он... тише. Как старый пёс, который уже не гоняется за зайцами, а просто лежит у порога.

— И что же ты ел в Венеции? — спросила Клара с профессиональным любопытством журналиста.

Люциан усмехнулся — первый раз за всю их ночь, и усмешка вышла кривая, почти смущённая.

— Крысиную кровь. Звучит отвратительно, но... она дешёвая, доступная и никого не убивает. В Праге я нашёл скотобойню, где мне позволяли... ну, ты понимаешь. Хозяин думал, что я просто странный парень с жестокими привычками. В горах — голодал три дня, пока не наткнулся на мёртвую лису. Я не горжусь. Но я никого не убил. За три месяца — ни одного человека.

Клара молча сжала его руку.

— Завтра я куплю говяжьей печени, — сказала она просто. — Говорят, сырая печень — почти как человеческая по составу. Не знаю, правда ли это. Но попробовать стоит.

Люциан долго смотрел на неё, потом закрыл глаза и прошептал:

— За двести лет никто не пытался меня накормить. Только напоить святой водой да проткнуть осиновым колом.

— Тогда привыкай, — Клара подбросила в камин новое полено. — У меня, между прочим, в следующей книге будет целая глава о питании ночных созданий. Придётся быть подопытным кроликом.

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но это был смех. Настоящий.

Утро они встретили вместе. Клара проснулась на рассвете от того, что солнце залило комнату бледно-розовым светом, а Люциан сидел в кресле у окна, задёрнув шторы почти до конца, но оставив тонкую щель. Луч упал на его лицо — он не сгорел, не закричал, только зажмурился и сжал подлокотники с такой силой, что дерево треснуло.

— Больно? — спросила Клара, садясь на постели.

— Привычно, — ответил он сквозь зубы. — Но лучше, чем в первый раз. Горные рассветы были адом. Этот — просто чистилище.

Она подошла, задернула шторы плотнее, взяла его за руку.

— Посмотри на меня.