КОНЕЦ: НАЧАЛО, КОТОРОЕ НИКОГДА НЕ КОНЧАЕТСЯ

Год. Целый год. Мир для Уилла Байерса стал черно-белым и беззвучным. Он функционировал. Закончил школу. Помогал Джойс. Разговаривал с друзьями. Даже поступил в местный колледж на художественные курсы. Но он не жил. Он существовал. Ночью его мучили кошмары, где он снова и снова видел, как она улыбается и исчезает. Днем он видел ее в каждом темноволосой девушке на улице, в смехе ребенка, в отблеске солнца на стекле. Его любовь к ней не стала тише. Она стала тихой, глубокой рекой, текущей подо льдом его повседневности, и эта река размывала его изнутри.

Он перестал рисовать фантастических существ. Он рисовал только ее. Сотни портретов. Карандашом, акварелью, маслом. Ее в голубом платье на балу. Ее с сияющими глазами в момент гнева. Ее спящую в больнице. Ее последнюю улыбку. Комната стала святилищем ее памяти.

Он не носил больше ее стеклышко на шее. Он зашил его в подкладку пиджака, у самого сердца. Его камень с дыркой лежал на ее пустой постели в доме ее мамы.

Друзья пытались. Приходили, звали куда-то, говорили о будущем. Он улыбался, кивал, но его глаза оставались пустыми. Они боялись за него. Боялись, что лед однажды треснет, и река унесет его с собой.

Наступил день. Ровно год с того момента, как портал захлопнулся. Символичная дата. Уилл сидел в своей комнате перед новым холстом. Он пытался писать ее по памяти, но краски не слушались, выходили тусклыми, мертвыми. Он отшвырнул кисть, опустил голову на руки. Тишина в доме была звенящей. Джойс ушла на ночную смену, Джонатан — к Нэнси.

И тогда он услышал. Не звук. Ощущение. Теплую волну, прошедшую по его коже, знакомую до боли вибрацию в самой глубине груди, там, где когда-то была их связь. Он замер, не смея дышать. Это был призрак. Галлюцинация отчаяния.

Скрипнула половица в коридоре. Медленные, неуверенные шаги. Они остановились у его двери.

Сердце Уилла остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Он медленно, будто в кошмаре, поднял голову.

Дверь тихо открылась.

В проеме, освещенная светом из гостиной, стояла она. Милли. Настоящая. В простых джинсах и свитере, слишком больших для нее, будто одолженных. Ее волосы были короче, лицо — более худым, с новыми, тонкими морщинками у глаз. Но глаза... ее глаза были теми же. Янтарными, глубокими, и в них жила такая тихая, бесконечная усталость и такая же бесконечная нежность.