мысли

Она проснулась от света.
Не от будильника.
Не от кошмара.
Не от голоса в голове, который шептал: «Хватит. Достаточно».
От света.
Осенний.
Тусклый.
Золотистый.
Пробивался сквозь щель в шторах.
Лёг на пол.
На ковёр.
На край кровати.
На её руку.
Она не сразу поняла, где она.
Где — это.
Кто — она.
Потом — вспомнила.
Квартира.
Дом.
Её дом.
Не тот, где было грязно, где пахло потом и страхом, где пол был липким от пролитого чая и слёз.
А этот.
Чистый.
Тихий.
С запахом кофе из вчерашней кружки и сухого корма для кота.
Она посмотрела на руку.
На свету.
Шрамы — как карта.
Не трагедии.
А пути.
Каждая линия — не крик боли.
А след: «Я была здесь. Я не ушла».
Она не стала их закрывать.
Не потянулась к футболке с длинными рукавами.
Просто лежала.
Смотрела.
И думала:
Я жива.
И это — не привычка.
Это — выбор.
Сегодня — я выбираю жить.
Она встала.
Не сразу.
Сначала — села.
Потом — свесила ноги.
Потом — встала.
Без рывка.
Без падения.
Без слёз.
Пошла на кухню.
Кот сидел у миски.
Посмотрел.
Мяукнул.
Не жалобно.
А как будто: «Ну наконец-то. Я уже думал, ты решила спать до весны».
Она улыбнулась.
Не во весь рот.
Только уголками.
Но — улыбнулась.
Налила ему еду.
Потом себе — воды.
Поставила чайник.
Стояла и смотрела, как вода закипает.
Как пар поднимается.
Как капли стекают по стенкам.
Она не думала: «Зачем?»
Не думала: «Всё бессмысленно».
Она просто стояла.
И чувствовала тепло от чайника.
На ладонях.
На лице.
Она села в кресло.
То самое.
С дырой на подлокотнике.
Где Кислов когда-то сидел.
Где он молчал.
Где он ушёл.
Она не стала его выкидывать.
Не стала прятать.
Она сидит в нём.
Каждый день.
Взяла книгу.
Не ту, которую читают, чтобы «отвлечься».
А ту, которая цепляет за живое.
Про женщину, которая тоже резала руки.
Не из-за депрессии.
А потому что чувствовала слишком много.
Потому что мир был слишком ярким.
Потому что тишина внутри была громче крика.
Она читала.
Медленно.
Вслух.
Не для себя.
А для кота.
Он лежал на подоконнике.
Смотрел в окно.
Слушал.
Когда она дошла до строки:
«Я не хотела умереть. Я хотела, чтобы кто-то сказал: „Я вижу тебя. И я не боюсь"» —
она остановилась.
Посмотрела на кота.
— Я тебя вижу, — сказала. — И я не боюсь.
Он повернул голову.
Посмотрел.
Мяукнул.
И снова стал смотреть в окно.
Она сидела на полу.
В ванной.
Не потому что плохо.
Не потому что срыв.
А потому что хотела понять.
Перед ней — лезвие.
Не новое.
Старое.
С её отпечатками пальцев.
С каплями засохшей крови.
Она держала его.
Не прижимала к коже.
Просто держала.
Как будто взвешивала.
Зачем?
Почему?
Что я искала в боли?
Она вспомнила:
Как впервые резанула — в 14.
Не из-за мальчика.
Не из-за оценки.
А потому что не могла вынести, как пахнет её мамин парфюм.
Потому что музыка в наушниках врезалась в мозг, как нож.
Потому что она чувствовала всё — и не знала, куда девать это.
Рез — был не криком «помогите».
А способом сказать: «Я здесь. Я живая. Я не в тумане».
Она не выбросила лезвие.
Не сломала.
Не спрятала.
Просто положила в шкафчик.
На прежнее место.
Но теперь — оно не управляло ею.
Она — управляла им.
Она легла в кровать.
Не сразу.
Сначала — помыла лицо.
Почистила зубы.
Потушила свет.
Кот запрыгнул.
Лёг рядом.
Прижался.
Она положила руку на него.
Чувствовала, как он дышит.
Медленно.
Ровно.
Как будто говорит: «Ты не одна. Даже если молчишь».
Она закрыла глаза.
Не считала до сна.
Не боялась снов.
Просто легла.
И подумала:
Я не счастлива.
Я не «вылечилась».
Я не прыгаю от радости.
Но я — здесь.
Я — не в туалете с лезвием.
Я — не в больнице.
Я — не в могиле.
Я — в доме.
С котом.
С чашкой чая.
С книгой, которую дочитаю завтра.
И этого — достаточно.