Глава 15. Эхо в граните
Тишина в коридоре участка сгустилась, став вязкой, как болотная жижа. Она впитала в себя всё: далекое, приглушенное лязганье решеток, противное гудение старой лампы дневного света и бешеный, птичий стук моего сердца, которое, казалось, вот-вот пробьет горло.
Дядя Гена не двигался. Ключ замер в замочной скважине, его пальцы побелели на металле. Он медленно, со скрипом, словно ржавая турель танка, повернул голову. Его взгляд (взгляд человека, который видел изнанку жизни и давно перестал ей удивляться), скользнул по моему бледному лицу, затем перешел на Торина.
Он искал неправду. Искал трещину в этом тщательно спланированном абсурде.
- Что-что? - голос дяди Гены проскрежетал, словно гравий в бетономешалке. - Повтори-ка, гражданин артист.
Я набрала в грудь воздуха. Воздух пах хлоркой, дешевым табаком и безысходностью. Нужно было говорить, перекрывать этот бред шумом, пока дядя не потянулся к кобуре или к номеру психиатрической бригады.
- Ой, дядь Ген, ну ты чего! - мой смех рассыпался мелкой, фальшивой дробью, отскакивая от кафельных стен. Я картинно всплеснула руками, чувствуя, как футболка противно липнет к мокрой от холодного пота спине. - Я же говорила! Полное погружение! Метод Станиславского в кубе! У них там легенда прописана до седьмого колена: династии, потерянные королевства, дети-наследники...
Я покрутила пальцем у виска, посылая Торину взгляд, в котором мольба мешалась с обещанием медленной и мучительной расправы.
- Торин, ну хватит уже! Выходи из образа! Дядя Гена - человек серьезный, твой перформанс не оценит!
Торин даже не моргнул, а стоял посреди обшарпанного кабинета так, словно это был тронный зал Эребора, а он - статуя, высеченная из скалы. Его серые глаза, холодные и ясные, как зимнее небо над Одинокой горой, смотрели только на меня. В них не было игры, он даже не пытался оправдаться.
Наконец дядя Гена выдернул ключ из скважины. Резкий звон металла полоснул по ушам.
- Погружение, значит... - протянул он, тяжело опираясь о холодную серую стену рядом со мной. В другом конце длинного коридора замаячили тени других полицейских, но, судя по всему, званием куда младше.
Гена потер переносицу, и я с болью заметила, как сильно сдали его нервы за последний год: сетка лопнувших сосудов в глазах, легкий тремор пальцев, тянущихся к пачке «Примы» в нагрудном кармане формы. Как он был не похож на того дядю Гену, который катал меня пятилетнюю на своих плечах, крича на всю улицу: «И-го-го!». Я сжала кулаки, физически ощущая свою беспомощность.