Часть 12

Сцена была помечена в сценарии как «Ключевая. Точка невозврата».

Загородный дом. Глубокая ночь. Лиза остаётся наедине с режиссёром после того, как все гости уехали. Он подходит к ней сзади, кладёт руки на плечи, затем проводит пальцами по щеке. Она замирает — не от страха, нет, от того странного оцепенения, когда тело выбирает подчиниться, потому что бороться уже нет сил.

В оригинале сцены рука режиссёра принадлежала дублёру— пожилому мужчине-каскадёру, который уже работал с Анастасией на прошлых фильмах. Но за день до съёмок ассистентка объявила: «Анастасия Максимовна будет сама. Дублёр отменяется».

В гримёрке, когда Анна услышала это, у неё пересохло во рту.

— Почему? — спросила она у ассистентки.

— Она сказала: «Так будет честнее».

«Честнее». Анна повторила это слово про себя несколько раз. Честнее для кого? Для сцены? Для зрителя? Для неё? Или для самой Анастасии?

В павильоне, стилизованном под загородную гостиную, было душно. Софиты нагрели воздух до состояния парника, пахло деревом, лаком и потом. Ассистенты замерли у стен, оператор застыл за камерой, звукорежиссёр сжимал в руках «пушку», боясь пошевелиться.

Анастасия вышла из тени. На ней был тот же чёрный свитер, что и в обычной жизни, — никакого специального костюма, никакой маски. Она встала за спиной Анны, которая сидела на диване, положив руки на колени. Сценарий требовал, чтобы Лиза смотрела прямо перед собой, в пустоту.

— Мотор! — крикнул второй режиссёр.

Камера поехала.

Анастасия положила руки Анне на плечи. Пальцы — длинные, холодные (Анна почувствовала даже сквозь тонкую ткань платья). Затем одна рука скользнула вверх, к шее, замерла на пульсе.

— Ты дрожишь? — прошептала Анастасия ей прямо в ухо. Голос был тихим, но в микрофон его, конечно, услышали все.

Но слова были не по сценарию. В сценарии режиссёр молчал.

Анна вздрогнула — не наигранно, по-настоящему.

— Стоп, — сказал второй режиссёр. — Анастасия Максимовна, у вас нет текста.

— Теперь есть, — ответила Анастасия, не отпуская плеч Анны. — С начала.