3. Прямые линии и отражения
Комната Уилла в новом доме (доме, где пахло свежей краской, а не воспоминаниями) была его святилищем. На стенах — не плакаты с рок-звездами, а его собственные рисунки: друзья, леса Хоукинса, портрет Джойс. И на самом видном месте — эскиз Мили Уиллер, где она была изображена не смеющейся, а задумчивой, с карандашом в руке и взглядом, устремленным куда-то вдаль, за границы листа.
Она пришла к нему после очередного группового вечера в «Париже на вынос». Остальные разошлись по домам, оставив их вдвоем под предлогом «доглядеть за Уиллом». Все в их компании уже давно все понимали, но делали вид, что это какой-то сложный, многоуровневый секрет.
— Ты сегодня был тихим, — сказала Мили, снимая кроссовки и усаживаясь на край его кровати. На ней были потертые джинсы и свободная футболка The Clash, доставшаяся от Джонатана.
— Просто думал, — ответил Уилл, садясь рядом. Расстояние между ними было в ладонь, но он чувствовал ее тепло. — О том, как все изменилось. И что... что некоторые изменения не пугают.
Она посмотрела на него, и в ее карих глазах он увидел не жалость, а абсолютное понимание. Она не прошла через Изнанку, но она прошла через свой ад — одиночество, замкнутость, мир, который предпочитал видеть ее «странной». Она понимала тишину изнутри.
— Покажи, что рисуешь сейчас, — попросила она тихо.
Он взял альбом со стола, раскрыл его. Это был набросок их рук — его и ее, сплетенных пальцами на фоне клетчатого пледа. Линии были нервными, живыми.
— Это красиво, — прошептала Мили. Ее палец легонько провел по контуру ее собственной нарисованной ладони. Потом она подняла взгляд на него. — Твои руки... они всегда такие точные на бумаге. А в жизни...
— В жизни они дрожат, — закончил он за нее, не отводя глаз.
— Могут не дрожать, — она осторожно взяла его руку в свою, прижала ладонь к своей щеке. Его кожа, шершавая от графита и красок, контрастировала с нежностью ее кожи.
Первый поцелуй начался с этого прикосновения. Он наклонился, и она встретила его на полпути. Это не был поспешный подростковый поцелуй. Это было медленное, вопросительное исследование. Вкус ее губ — клубничная гигиеническая помада и что-то неуловимо свое, только Мили. Он чувствовал, как тает ледяной комок страха, вечно сидевший у него под ребрами. Никаких голосов. Никакого холода. Только тепло ее щеки под его ладонью и бешеный стук собственного сердца.