4. Теория хаоса и тепла
Это началось с войны. Точнее, с холодной войны, развязанной в коридорах Хоукинской средней школы осенью 1985 года.
Мили Уиллер считала Уилла Баерса и всю его компанию инфантильными, застрявшими в детстве, которое давно кончилось, стоило им лишь пережить реальный апокалипсис. Они цеплялись за «D&D», вечеринки в подвале и свои мальчишечьи клубы, как за спасательный круг. А Уилл, тихий, вечно грустный Уилл, был худшим из них. Живой памятник прошлому, который все носили на руках, боясь сломать.
Уилл, в свою очередь, видел в Мили высокомерную выскочку, которая ворвалась в их и без того пошатнувшийся мир с ее цитатами из сложных книг, презрением к их играм и холодным, аналитическим взглядом. Она напоминала ему тех ученых из лаборатории Хоукинса — наблюдала, делала выводы, не пытаясь почувствовать. Она была рядом с Джонатаном, но казалась пришельцем с другой планеты, где не было места ни монстрам, ни дружбе, проверенной кровью.
Их словесные дуэли стали легендой.
— Ты просто боишься, что твой маленький клуб потеряет актуальность, если в нем появится кто-то, кто задает вопросы, — бросала Мили, когда Уилл защищал их еженедельные кампании.
— А ты боишься, что если перестанешь все контролировать и анализировать, то поймешь, что здесь нет схемы, Мили! Только хаос! И мы в нем выжили, а не прочитали о нем в книжке! — парировал он, и глаза его, обычно мягкие, вспыхивали гневом.
Перелом случился в школьной библиотеке. Они оба засели за одним столом, готовясь к проекту по физике, который им в наказание за срыв урока поручили делать вместе. Аргументы перешли на личности. Мили сказала что-то колкое про «цепляние за травму как за оправдание». Уилл, бледный от ярости, встал и резко дернул стул.
— Ты думаешь, я люблю это чувствовать? Что мне нравится, когда за мной следят взгляды, полные жалости? — его голос дрожал, но это был не страх. Это была накопленная боль. — Ты не знаешь, каково это — быть «тем парнем, которого похитили». Я бы с радостью стер это! Но я не могу! И я не буду извиняться за то, что ищу покой в том, что мне знакомо!
Он ожидал очередной саркастичной реплики. Но Мили молча смотрела на него. И впервые он увидел в ее глазах не холодный анализ, а растерянность. Почти стыд.
— А я... — голос ее сорвался. — Я думала, ты этим манипулируешь. Чтобы тебя жалели. Как это иногда делаю я со своей «странностью».
— Я не манипулирую, — прошептал он, опускаясь на стул. — Я просто пытаюсь выжить. Снова. Каждый день.