Глава 26: Вагонетка
2015 год. 23-24 февраля. Дом Миллера. Ночь.
Тьма в глазах Петра Захаровича сменилась едким, желтоватым светом одинокой лампочки, свисающей на оголённом проводе. Первое, что он почувствовал было не страх, а запах. Запах старого жира, ржавчины и кипящей воды.
А затем пришла боль. Она была такой острой и массивной, что вытеснила из лёгких весь воздух. Пётр попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип.
Пётр лежал на длинном деревянном столе, его руки были примотаны к ножкам колючей проволокой. Перед ним, возвышаясь почти до самого потолка, стоял Миллер. Его двухметровая фигура казалась неестественно тонкой, кости обтягивала бледная, почти прозрачная кожа, а руки были непропорционально длинными.
В руках Миллер держал тяжёлый мясницкий тесак, покрытый зазубринами. На газовой плите в углу фыркал огромный чугунный казан. Вода в нём бурлила, выбрасывая клубы пара, которые оседали каплями на холодном лбу Петра. На краю стола лежало то, что ещё недавно было частью писателя.
Миллер медленно повернул голову. Его глаза были глубоко утоплены в глазницах, а зрачки казались крошечными точками на фоне огромных белков.
— Очнулся... — голос Миллера звучал как шелест сухих листьев. — Это хорошо. Текст нельзя редактировать, когда автор в отключке. Теряется... аутентичность страдания.
— Ты... ты что творишь, ублюдок... — прохрипел Пётр, захлебываясь слюной. — Моя нога... Зачем?!
Миллер аккуратно, почти нежно, положил тесак на край стола. Он взял чистую тряпку и начал протирать лезвие, глядя на кипящую воду.
— Зачем? Пётр Захарович, вы же сами писали в своём последнем романе что ,,Лишние детали тянут сюжет ко дну,,. Ваша проза всегда была слишком... тяжеловесной на ходу. Слишком много ходьбы, слишком много описаний дорог. Я просто... сокращаю ваш объём. Убираю лишние конечности, чтобы вы наконец-то сосредоточились на финале.
— Я... я писал о жизни! — Пётр забился, проволока впилась в запястья, а из обрубка ноги на стол потекла темная кровь. — Ты сумасшедший! Убей меня сразу, не издевайся!
— Убить? — Миллер наклонился к самому лицу Петра, его дыхание пахло старой бумагой и сырым подвалом. — Я же занимаюсь высокой кухней смыслов. Вы, писатели, вечно кормите читателей обещаниями. А я... я сварю из ваших обещаний настоящий, густой бульон.
Миллер взял отрезанную ногу за щиколотку и поднёс к казану, оценивая вес, как заправский повар.
— Посмотрите на этот эпитет, Захарыч. Мышцы, сухожилия... Сколько в них было ненужных прогулок по парку? Сколько пустых слов они перенесли? Теперь они станут эссенцией. Вы ведь всегда хотели, чтобы ваше творчество питало людей? Ну вот. Сегодня вы станете самым сытным автором в Гринфоресте.
С плеском он бросил конечность в кипящую воду. Брызги ошпарили Петру лицо, но он даже не вздрогнул от ожога. Шок был сильнее.
— Кто ты такой?.. — прошептал Пётр, глядя, как в пару исчезает часть его тела.
— Я? Я ваш самый преданный критик, — Миллер взял большую деревянную ложку и начал помешивать в казане. — Знаете, почему ваша литература не работала? В ней не было плоти. Только чернила. Я исправляю эту ошибку.
Миллер снова взялся за тесак, примериваясь ко второй ноге.
— Не переживай, Захарыч. К тому времени, как вода выкипит, ты станешь идеальным текстом. Коротким, ёмким и... очень вкусным. Гости скоро придут. Они любят ваши ранние рассказы, но, думаю, ваше тело понравится им куда больше.