Глава 27: Пепел васильков

1889 год. 15 июня. Бухарест, Королевство Румыния.
Психиатрическая лечебница доктора Шуцу.
​В тесной палате, где пахло хлоркой, застарелым потом и дешёвым табаком, стояла удушливая жара. Окно было затянуто мелкой сеткой, дробящей закатное солнце на тысячи пыльных осколков.
​В углу, на скрипучей железной кровати, сидел человек. Его когда-то статная фигура теперь казалась хрупкой, почти прозрачной. Густые, иссиня-чёрные волосы спутанными прядями падали на высокий, изборождённый морщинами лоб. Но больше всего пугали глаза. Огромные, горящие лихорадочным блеском, они казались колодцами, в которых утонула вся печаль румынского народа.
​Это был Михай Эминеску. Величайший поэт, чей разум теперь напоминал разбитое зеркало, в котором отражались лишь обрывки его собственной гениальности.
​Монолог в пустоту
​Михай медленно потирал виски тощими пальцами, испачканными в чернилах, которых ему больше не давали. Он разговаривал не с тенями, а с самим собой, словно пытаясь доказать собственному эго, что оно ещё существует.
​— Цинизм... — прошептал он, и его голос треснул, как сухая ветка. — Это ведь не болезнь, Михай. Это единственная честная форма преданности истине. Мы пишем о звёздах, о ,,Лучафэруле,, который падает в океан ради любви... Какая возвышенная ложь!
​Он хрипло рассмеялся, и этот смех перешёл в сухой кашель.
​— Знаешь, в чём истинный цинизм Творца? Он дал нам глаза, чтобы видеть красоту, но не дал сил, чтобы удержать её от гниения. Мы... всего лишь опечатки в Его бесконечном черновике. Мы воображаем себя героями эпических поэм, а на деле... мы лишь мясо, которое боится топора.
​Михай поднял взгляд на муху, бьющуюся о стекло.
​— Смотри на неё. Она верит в свет. Она летит к нему, не зная, что свет это преграда. Циник бы сказал что это ,,Глупая тварь,,. Но поэт... поэт скажет что ,,Она это я,,. Цинизм... это когда ты понимаешь, что умирающая кошка, чувствует больше правды, чем все мои стихи о вечности. Потому что боль... это единственный текст, который нельзя отредактировать.