Часть 11. Алёна

Я вылетела из парадных дверей не как человек — как пушечное ядро, вырванное из жерла собственного позора. Подошвы скользнули по мокрому граниту ступеней, сердце врезалось в рёбра с такой силой, что я едва не задохнулась. В лицо ударил ветер — резкий, напичканный ледяными иголками. Он моментально высушил первые, самые горячие слёзы на щеках, оставив после них стянутую, солёную кожу, будто после ожога.

Я побежала. Ноги сами нашли ритм — короткий, частый, пьяный от адреналина. Я не видела дороги. Вернее, видела её как смазанную акварель: грязный снег, расплывающиеся перед глазами жёлтые фонари, мелькающие тени деревьев. Слёзы лились не потоком, а какими-то короткими, горячими толчками, искажая всё в мокрые блики. Я тёрла глаза кулаками, грубо, с остервенением, будто пыталась стереть не влагу, а само изображение, запечатавшееся на сетчатке: их лица. Его лицо. Эти листы, разбросанные по полу, как мой растерзанный внутренний мир, выставленный на всеобщее обозрение.

Ветер бил в лицо с новой силой, когда я свернула в проспект. Холодные порывы врезались прямо в мокрые от слёз глаза, и это было почти больно. Острая, режущая боль, как от тысячи мельчайших осколков стекла. Но я только сильнее зажмурилась и бежала, приветствуя это физическое страдание. Оно заглушало другое — тот сокрушительный, унизительный вой, что поднимался из самой глубины, из-под рёбер, угрожая разорвать меня изнутри.

Плечо ныло. Тупая, глухая волна боли поднималась с каждым толчком ноги об асфальт. Но я почти не замечала её. Она была где-то там, на периферии сознания, как далёкий шум поезда. Главная боль была здесь — в сжатых в комок лёгких, в горле, перетянутом тугим узлом, в голове, где грохотало одно и то же, как молоток по наковальне: Все видели. Все знают. Все поняли.

Где-то сбоку, сквозь шум ветра в ушах и собственное хриплое дыхание, пробился голос. Чей-то, знакомый, наверное.

— Алёна? Ты что, бежишь как...

Я не обернулась и не замедлила шаг. Звук не превратился в слова. Он остался просто шумом, таким же фоновым, как гудение машин.

Только бы добежать до дома. Только бы оказаться за своей дверью. Упасть на пол в прихожей, запереться, выключить свет, зарыться в темноту, как животное в нору. И тогда, может быть, только тогда я смогу позволить себе разрушиться. Позволить этому воплю, что рвётся из горла, вырваться наружу и разбить эту невыносимую, позорную тишину, что звенит у меня в голове.