ГЛАВА 36

Чонгук
– Ты что, на виагре? – Розэ тяжело дышит, когда кладет голову на мою руку.
Она только что снова надела все предметы одежды – все до единого – чтобы я больше не терзал ее.
Так мило, что она думает, будто какая-то там одежда спасет ее от меня.
Ничто не в силах это сделать.
– Виагра, говоришь? – Я ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз.
– Я о том, что твоему сексуальному желанию нет предела даже в определенных обстоятельствах. У меня все болит уже. – Она заливается румянцем, и я не удерживаюсь и щипаю ее за щечку.
Нереально не вожделеть ее.
Возможно, когда мы состаримся и я успею позаниматься с Розэ сексом во всевозможных позах, то смогу наконец ей насытиться.
Но даже в этом случае вероятность очень мала.
– Что тебе больше всего во мне нравится? – спрашивает она, а ее щеки становятся пунцовыми.
– Больше всего?
– Ну, что тебе кажется во мне самым сексуальным?
Я хихикаю.
– Снова пытаешься соблазнить меня, сладкая?
– Просто ответь. – Она игриво тянет меня за кромку пуловера.
Пытаюсь подумать, что меня больше всего в ней привлекает. Аромат кокоса от ее волос, когда она только что приняла душ. То, как она прикрывает глаза, когда запрокидывает голову от оргазма. Очертания ее губ, когда она называет меня по имени. Мягкость ее прикосновений, когда она льнет ко мне.
Я слишком многое нахожу в ней сексуальным и невероятно искушающим. Начиная с того, как подергивается кончик ее носа и она немного прикусывает губу, и заканчивая искорками в ее глазах.
Так что если нужен конкретный ответ, то вот он.
– Все, – говорю я.
– Все? – спрашивает она, в ее голосе слышится замешательство.
– Твоя страсть, твоя тьма, твой огонь и даже твое проклятое упрямство. Все это я нахожу в тебе привлекательным и ничего не хотел бы изменить. Так что да – действительно все.
Она приоткрывает рот, и взгляд мягко светится от привязанности, а потом Розэ отворачивается, словно стесняясь своей реакции.
– Ты растрогана, правда? – Я подталкиваю ее в руку.
– Замолчи. – Ее щеки становятся багровыми.
Я улыбаюсь.
– Отплати мне, сладкая.
– Отплатить?
– Ага. Расскажи, что тебе больше всего нравится во мне.
– Нет.
Теперь моя очередь удивленно взглянуть на нее.
– Нет?
Она с вызовом поднимает голову, ее глаза блестят.
– Это секрет.
– У тебя не выйдет ничего от меня скрыть.
– Как же, выйдет. – Она опускает голову на мою руку. – Не могу себе позволить, чтобы ты потерял ко мне интерес.
– Поверь мне, этому никогда не бывать.
– Все равно нет. Тебе всегда нужна игра, не так ли? Я буду вести ее с тобой, и даже больше.
Я незаметно улыбаюсь. Вот почему Розэ единственная в своем роде. Потому что всегда будет моей.
Никто не понимает меня, как она.
Ее дыхание восстанавливается, и она зевает.
– Я слона готова съесть уже.
И она прикрывает глаза. Ее стройное тело уютно сворачивается клубочком рядом, а грудь размеренно поднимается и опускается.
Возможно, я довел ее до изнеможения. В этом и заключалась моя цель с самого начала.
Единственный способ выдернуть Розэ из мыслей о мрачной реальности – чем-то отвлечь. Вот почему я завладел ее девственной попкой, потом еще раз кончил в киску и затем попробовал на вкус, чтобы она еще больше расслабилась.
Она взмолила о пощаде, заявив, что ей придется снова пойти на йогу, если я продолжу постоянно трахать ее в разных позах.
Убираю светлые пряди с ее лба и целую в макушку.
Мой желудок громко урчит. Она вздрагивает и тихо ворчит.
Я говорил, что Агнус вернется, но прошло почти два дня.
Изначально я рассуждал, что он не сделает того, что лишит его расположения Сонхуна. Оставить нас здесь на два дня – слишком экстремально, даже если бы он хотел проучить Розэ и заставить ее молчать о маминой смерти.
Впрочем, я до сих пор не уверен, что Агнус осмелится прогневать Сонхуна.
Он где-то просчитался?
Пока я отвлекал Розэ сексом, мы теряли силы. Можем продержаться на воде, пока это не станет проблемой. Нам повезло, что тут не так холодно, как на улице, но чувствую, как мороз пронизывает мои кости, пока я лежу на полу.
– Жалеешь? – бормочет она, сжимая мою руку своими пальчиками.
Мне нравится, как она держится за меня изо всех сил. Льнет ко мне всем телом, словно это самое естественное место для нее.
– О чем? – спрашиваю я.
– О том, что познакомился со мной. Преследовал. Обо всем. – Она заикается, произнося это. – Если бы ты держался от меня подальше, то тебя бы сейчас здесь не было.
– Я ни о чем не жалею, сладкая, и меньше всего – о том, что познакомился с тобой.
– Ты сказал, что есть две вещи из прошлого, о которых ты жалеешь, и я – третья.
– Хм-м. Запоминаешь все, что я тебе говорю?
– Ага, – иронично говорит она. – Полагаю, что да.
Сначала я не хочу рассказывать, но бессмысленно возводить стену между нами. Кроме того, лучше я буду и дальше отвлекать ее.
– Когда я был маленьким, то всегда хотел сказать Айю, чтобы она ушла от Сухо. Но не сделал этого, потому что видел, как она его любила, а вот теперь жалею об этом. Во-вторых, я жалею, что не настоял на том, чтобы остаться с тобой, когда ты вытолкала меня из этого подвала. А в-третьих, жалею, что поверил в твою смерть и не искал тебя.
Она молчит, но кивает в знак согласия.
– А ты? – медленно спрашиваю я. – Жалеешь о чем-то?
На секунду мне показалось, что Розэ снова заснула, но затем раздается ее тихий голос.
– Жалею, что не рассказала папе о том, как мама незаметно обижала меня. Она взяла меня поплавать в озере, в котором утонул Хёнджин, и держала под водой, пока я не решила, что умру. Била меня, когда я не слушалась. Тогда я ничего не говорила, потому что боялась, что папа разозлится на нее, и они поругаются. Я неправильно поступила. Если бы папа узнал, как она со мной обращалась, то отправил бы ее в психушку. Она бы не причинила боль Бомгю, Лисе и тебе.
– Ты была ребенком и любила свою мать.
– Думаешь, любовь дает право на компромиссы?
– Не знаю. А ты как думаешь?
– Иногда – да.
Она крепче хватает меня, когда рассказывает о детстве и воспоминаниях, которые так долго подавляла. Большинство ее воспоминаний – счастливые и связаны с ее старшим братом, отцом и даже дядей Реджем и дядей Агнусом.
Говорить – ее способ отвлечься.
Заставляю себя сосредоточиться на ее словах, а не на том, как мне хочется раздвинуть ей ноги и снова трахнуть. Меня останавливает только мысль о том, что нам еще нужны оставшиеся силы.
Выживание – чертовски жестокая вещь.
– Я рада, что тогда встретила тебя, – говорит она после недолгой паузы. Ты был моим светом во тьме.
Сердце наполняется странными чувствами. Никогда не думал, что настанет день, когда Розэ назовет меня своим светом, хоть и в прошедшем времени.
Я всегда был тенью ее самых темных желаний и считал это нормальным. Оказывается, я эгоистичный придурок, который хочет стать и тем, и другим. Светом и тьмой.
Лучшим и худшим.
Ее всем.
– А сейчас? – спрашиваю я.
– Сейчас ты – это просто ты, – вздыхает она.
– Что это значит?
– Ты сводишь меня с ума, но я наслаждаюсь каждой секундой.
Я ухмыляюсь.
– Каждой секундой, говоришь?
– Да, зазнайка. – Она толкает меня, но потом запускает пальцы под пуловер, притягивает к себе и ложится щекой на мою руку. Ее кожа такая теплая.
– Я это и имел в виду, когда говорил, что любовь ко мне – дорога с односторонним движением. Нет пути назад.
– Знаю…. Я не… – Ее голос звучит тихо.
Она снова засыпает. Мы лежим так полчаса, а потом она что-то начинает бормотать во сне.
– Розэ? – Я прикладываю ладони к ее щекам и замираю, почувствовав, как они горят.
Мне казалось, что румянец и жар были вызваны лишь тем, что я как следует ее трахнул.
У нее температура?
– Розэ, открой глаза.
– Я люблю тебя, Чонгук. Правда-правда. – Она еще раз сжимает руками пуловер, а затем они безжизненно падают.
Блядь! Пиздец!
Беру ее за руки – они тоже болезненно горячие.
– Опять бегала под дождем, Розэ? – шепотом ругаюсь я.
Черт, почему у нее эта тупая привычка бегать под дождем с таким больным сердцем?
Голод и истощение только усугубляют дело.
Мои мышцы напрягаются, а голова трещит от тысячи возможных сценариев.
Во-первых, надо сбить температуру.
Осторожно кладу ее на пол и подкладываю под голову пиджак. Она подтягивает ноги к груди и принимает позу эмбриона.
Стянув с себя пуловер, смачиваю его водой из раковины и обвязываю им голову Розэ.
Из ее бесцветных губ вырывается стон. Румянец на лице усиливается с каждой секундой.
На ее лбу выступает пот и течет по вискам.
Прикладываю руку к ее сердцу. Оно бьется сначала медленно, а через секунду очень быстро.
Нехорошо.
Это не просто жар. Ее сердце барахлит, и я готов поклясться жизнью, что она не посещала кардиолога с тех пор, как переехала к отцу.
Когда она потеряла сознание после того, как побегала под дождем, наш семейный врач сказал, что ей следует как можно скорее обратиться к специалисту. Зная Розэ, она не хотела тревожить отца, едва воссоединившись с ним.
– Блядь, Розэ. Твою мать!
Надо выбираться отсюда.
Немедленно.
Если не принять меры, простое повышение температуры может вызвать смертельный исход у сердечников.
Я знаю об этом, потому что прочитал о ее болезни от корки до корки, с тех пор как узнал о ней.
Поэтому я вел себя даже строже, чем ее тетя, когда дело касалось особой диеты. Приносил ей воду с высоким содержанием минералов – потому что вычитал где-то, что это полезно. Я даже следил, как она бегает, прислушиваясь к ее дыханию.
Однако я не смог помешать ей бегать под дождем, потому что она часто занимается этим у всех за спиной.
Хватаю пуловер, снова смачиваю водой и обматываю им ее голову.
Прикасаюсь губами к ее лбу последний раз перед тем, как еле-еле подняться на ноги.
Адреналин бешено несется по венам с единственной целью. Я открою эту дверь, даже если выбью себе плечи, пока буду пытаться.
Мы с Розэ выберемся отсюда.
Мы не лишимся жизни в этом подвале еще раз.