ГЛАВА 13
Розэ
Я неподвижна.
Абсолютно.
Как доска.
Несмотря на то, что в сердце развернулась зона боевых действий. Все войны начинаются в моем глупом израненном сердце.
Крик обрывается.
Бесполезно кричать, когда Чонгук закрывает мне рот рукой. Его сила словно сплоченный батальон – опасный и разрушительный.
Он жестко прижимается к моей груди, всем телом припечатывая к двери. Я чувствую биение его сердца – громкое и яростное. Меня одолевает желание протянуть руку и пощупать его пульс. Его нормальный здоровый пульс.
Единственное, что делает его человеком.
Он лишает меня этой возможности, схватив мои запястья свободной рукой и с размаху прижав их к двери у меня над головой.
Звук выводит меня из ступора.
Сцена кажется знакомой.
Когда Чонгук не получает желаемого, то начинает устанавливать свое влияние. Это часть игры в кошки-мышки, в которой он мастер. Игры, в которой мне положено быть пешкой.
Игры, в которой я всегда проигрываю.
– С возвращением, сладкая, – шепчет он хриплым, вызывающим мурашки голосом.
Возможно ли подлить кислоты в его голос, чтобы он перестал быть таким приятным для ушей?
Его губы зависли в дюйме от моего рта, который он по-прежнему прикрывает рукой. Угроза это или обещание – я не знаю.
– Не надоело убегать? – Его большой палец гладит меня по щеке в будоражащем ритме. Вверх и вниз, колыбельная трения нашей кожи.
На секунду растворяюсь в его прикосновении. В его близости. В его запахе.
Будь проклят его запах.
Он пахнет болью и наслаждением. Сладким и в то же время горьким.
Я солгу себе, если скажу, что не скучала по нему, а ведь я обещала больше никогда не лгать себе.
Я скучала по его сводящим с ума прикосновениям и этому обжигающему взгляду.
Скучала по его поцелуям и ваннам, которые он наполнял для меня.
Скучала по запаху и грубым словам.
Но самое главное – я скучала по нему.
Мужчине. Монстру.
Все это напрасно. Неважно, как сильно я по нему скучала, это не вытеснит воспоминаний о том, что он сделал. Это не меняет того факта, что я была все это время лишь пешкой на его шахматной доске.
И меня удерживает этот бурлящий гнев, ненависть, горечь. Удерживает осознание того, какую пустоту я буду ощущать внутри, если мне скажут, что это была всего лишь игра.
Непреодолимое желание бороться с ним и выкрикивать ругательства в его адрес воскрешают меня, словно феникса из пепла. Мои мышцы готовы к борьбе, к дуэли.
Однако я прикусываю язык. Явное столкновение лишь даст ему преимущество надо мной.
Вместо того чтобы дать ему желаемое, я ослабеваю в его объятиях и опускаю взгляд, обрывая зрительный контакт.
Я вычеркиваю из памяти Чонгука, его металлический взгляд, жесткие черты лица и взъерошенные волосы.
– Посмотри на меня.
Я не слушаюсь.
Он наблюдает за мной в тишине туалета. Это ощущается словно иглы, воткнутые мне в череп и готовые раскроить его.
Молчаливая война продолжается минуты или даже часы. Я просто стою, рассматривая черные туфли и прокручивая в голове философские тактики Сунь-цзы.
«Подчинить армию врага не сражаясь – вот подлинная вершина превосходства».
Молчание – мое единственное оружие, и я буду использовать его до последнего. Неважно, насколько удушающая эта тишина.
В тишине Чонгук отпускает мой рот. Я не кричу. Выдерживаю драгоценное молчание, словно от него зависит моя жизнь.
Он грубо хватает мою челюсть двумя пальцами и заставляет поднять голову.
– Да посмотри на меня наконец!
Я гляжу на потолок с белыми лампами.
– Розэ, – рычит он. Звук отражается эхом, словно мрачное обещание. – Не вынуждай меня.
– Покажи мне свою худшую сторону, – говорю я низким голосом.
Он впивается в меня поцелуем. Я держу рот наглухо закрытым. Ему придется искусать мне губы, если хочет поцеловать меня.
Он рычит мне в рот и больно прикусывает нежную кожу.
Я не открываюсь ему.
Не уступаю ему.
Меня удерживают гнев и боль. Они позволяют мне игнорировать реакцию моего тела.
Гнев и боль делают меня глухой к его прикосновениям.
Чонгук отстраняется, но не выпускает из рук мои запястья.
– Ты уверена, что хочешь сыграть со мной в эту игру?
Я не отвечаю.
Сейчас я в безопасности внутри своего глухого кокона. Если что-то скажу, то потеряю свое убежище.
Чонгук задирает мне юбку. Воздух бьет по обнаженным ногам, кожа покрывается мурашками. Его сильная рука хватает мою киску через трусики-шортики.
Дыхание становится прерывистым, грудь поднимается и опускается, словно я только что пробежала стометровку. Пальцы ног поджимаются. Я уставилась в воображаемую точку на стене за головой Чонгука.
Он солгал тебе.
У него есть невеста.
Ты его любовница.
Его тонкие пальцы проскальзывают под мои трусики и трутся об мои складки.
– М-м-м, ты не влажная. – Его мрачный голос достигает моих ушей, несмотря на мою мантру. – Это вызов мне, Холодное Сердце? Хочешь поспорить, за какое время мне удастся сделать тебя мокрой?
Продолжаю пялиться в невидимую точку, повторяя про себя мантру.
Он не заслуживает моих слов. Он ничего не заслуживает.
Чонгук обводит по кругу мой клитор, медленно дразня набухшую плоть. Если я не буду обращать на это внимания, то ничего не почувствую.
Вообще ничего.
– Ты станешь влажной, – властно говорит он над моим ухом, звук бьет мне прямо в сердце. – Твои соки будут стекать по моему члену, когда я вытрахаю из тебя непокорность.
– Или можешь взять меня силой и использовать кровь вместо смазки.
Он отстраняется и смотрит на меня. Внимательно. Безучастно.
На этот раз я встречаюсь с ним взглядом.
Я хочу, чтобы он видел мое лицо. Без понятия, как оно сейчас выглядит, но надеюсь, что преисполнено гневом и ненавистью. Надеюсь, он видит, во что нас превратил.
Он сломал нас.
Сломал меня.
Он сказал, что выбрал меня, но на самом деле никогда этого не делал.
Не совсем.
Его выбор всегда был в пользу той куклы по фамилии Ким Дженни.
– Думаешь, я бы с тобой так поступил? – Он задает свой вопрос так четко, словно злится.
– Ты поступил хуже. Психологическое и эмоциональное насилие хуже, чем физическое.
Я серьезно. Если он покажет мне худшее, на что способен, то я смогу возненавидеть его раз и навсегда. Перестану мечтать о нем, о его прикосновениях и чертовски привлекательном аромате.
Словно прочитав мои мысли и решив поступить наоборот – как обычно, – Чонгук отпускает меня. Руки падают по обеим сторонам, словно безжизненные части тела.
Я не отхожу от двери. Даже когда он делает еще шаг назад.
Его лицо остается бесстрастным, но, когда он говорит, его голос бьет в меня, словно гром посреди зимней ночи.
– Отлично, Розэ. Просто охренительно.
– Ты закончил?
Он улыбается, но не с насмешкой или триумфом. Это вызов в самой чистой форме.
– Я только начал.
– Можешь пользоваться моим телом как хочешь, но я никогда не прощу тебя, Чонгук.
– Тогда я не прикоснусь к тебе.
Мои глаза расширяются.
Возможно, у меня проблемы со слухом, но могу поклясться, как услышала от Чонгука, что он не прикоснется ко мне.
Его сильнейшим оружием всегда была физическая угроза. Черт, за исключением сегодняшнего дня, я всегда становилась распутным хаосом в его руках.
Я прищуриваюсь.
– Это обещание? В смысле, не трогать меня.
– Пока не простишь меня, я не буду тебя трахать.
– То есть никогда.
– Поверь мне, сладкая. Когда узнаешь правду, ты будешь об этом умолять.
* * *
Ужин с тетей и дядей никогда не был настолько неловким.
Тетя ходит на цыпочках вокруг меня, а дядя, кажется, не знает, что сказать, чтобы разрядить обстановку.
– Ты принимаешь лекарства? – спрашивает тетя, нарезая креветки и складывая их на тарелку. – У тебя скоро встреча с доктором Субином, тебе нужно следить за потреблением калорий и…
– Минни, – перебивает ее дядя.
– Точно. – Она прикладывает руку к виску. – Ты теперь с Сонхуном. Это не моего ума дело. Привычка – вторая натура. Он хотя бы записал тебя к врачу? Я отправляла ему письмо и пометила все даты цветом. Там обследования, консультации и…
– Минни. – Дядя трогает ее за руку.
– Ладно, ладно. Давайте просто поедим.
Но она не приступает к еде. Тетя, можно сказать, кладет все содержимое стола мне на тарелку.
– Суп забыла. – Она встает из-за стола. – Так и знала – что-то забуду.
– С ней все хорошо? – спрашиваю я после того, как тетя исчезает на кухне.
– Ей нужно время, чтобы привыкнуть к изменениям. Ей это непросто дается.
Я киваю.
Дядя прочищает горло.
– Минни всегда чувствовала вину из-за Солли, просто не показывала этого. Я не прошу тебя простить ее, но можешь хотя бы попытаться понять? Ее трясло всю дорогу до Бирмингема в тот день. Она ненавидит это место всей душой.
Мои руки зависают над столовыми приборами.
Могу представить себя на ее месте. Непросто вернуться туда, где ты получила травму. За все время моего пребывания в Бирмингеме, я ни разу не спала спокойно всю ночь.
Что уж говорить о подвале.
Он все еще там, на дальнем конце башни, манит подойти ближе и оживить кровавые воспоминания.
Доктор Хан говорит, что повторное посещение места, где зародилась травма, может спровоцировать мое подсознание. А папа сказал, что подвал теперь открывается по отпечатку пальца, так что я могу зайти в любое время, если захочу.
На самом деле я боюсь этого подвала.
Боюсь узнать, что там произошло. Если я переступлю эту черту, то никогда не смогу вернуться.
Мой шрам тому доказательство.
Может быть, но только может быть, я не хочу узнать о маме еще более страшные вещи.
– Ешь, тыковка. – Дядя дарит мне самую теплую улыбку. – Она весь день готовила этот ужин.
Сглатываю ком в горле и откусываю креветку. Трудно ее распробовать из-за липкости во рту.
Тетя возвращается с супом, ее глаза на мокром месте, словно она плакала. Мне будто сердце пронзает стрелой.
– Тетя…
– Вот, твой любимый. – Она перебивает меня с дрожью в голосе. – Может, я так себе родитель, но хотя бы могу приготовить блюдо, которое тебе нравится.
– Все нормально, тетя. Я знаю, что такое травма. – Я опускаю взгляд на колени, прежде чем снова посмотреть на нее. – Не нужно мне было обвинять тебя. Мама была больна. Даже если бы ты была там, не думаю, что что-то бы сильно изменилось.
Ее рот широко открывается.
– Розэ …
– Прости.
– Нет. Это ты меня прости, детка. Она наклоняется и сжимает меня в материнском объятии. Оно теплое и пахнет сладкой ватой и летом. – Прости, что с самого начала не была рядом. Мне так жаль.
И мне.
Как бы все было, родись я у нормальной мамы?
Думаю, я никогда не узнаю. Хочется мне это признавать или нет, моя мать была монстром.
А я дочь этого монстра.
Теперь мне придется решить, бороться с этим или признать этот факт.
Я должна понять, отношусь ли я к тем, кто закрывает детей в подвале и пытает их, как мама, или же к тем, кто освобождает их, как папа.
Смерть или жизнь.
Тьма или надежда.
Когда я обнимаю тетю, то знаю точно, кем хочу быть.