Весть во сне

Год. Целый год существования в мире призрачных полутонов. Элара научилась многому: различать малейшие колебания в защитных чарах Гриммо-плэйс, чувствовать приближение опасности по сгущению тёмной магии в воздухе, и главное — управлять остатками своей силы, чтобы влиять на материальный мир мельчайшими, но важными способами. Она спасла Сириуса от ядовитого письма, перенаправив его в камин. Она подсказала Гермионе нужную книгу в библиотеке, заставив её упасть с полки. Она даже сумела передать ледяное предупреждение Нарциссе, когда та собиралась пойти на рискованную встречу с сестрой — окно в её комнате покрылось морозным узором в виде руны опасности.

Но главной её заботой оставался Гарри. Он менялся. Боль, сначала всепоглощающая, постепенно трансформировалась. Он стал тише, сосредоточеннее. Он много тренировался, возглавлял почти что партизанские вылазки возрождённого Отряда Дамблдора. Он смеялся с Роном и Гермионой. И… он начал замечать Джинни Уизли. Элара видела, как его взгляд задерживался на ней чуть дольше, как в его улыбке, обращённой к девушке, появлялась искорка чего-то, кроме дружеской теплоты.

Первые несколько раз, когда она это заметила, её пронзила острая, призрачная боль ревности. Но это чувство быстро утонуло в чём-то большем — в глубокой, безграничной нежности и желании его счастья. Она была мёртва. Её время прошло. Он был жив. И он заслуживал света, тепла, любви — всего того, чего она не могла дать ему даже при жизни в полной мере.

И однажды, наблюдая, как он в очередной раз засыпает с книгой о крестражах на груди, его лицо по-прежнему отмеченное печалью, но уже не таким отчаянным, к ней пришла мысль. Чистая, как горный ручей.

Мёртвые… могут приходить во снах.

Она слышала истории. Читала об этом. Сильные призраки, неприкаянные души, сильные эмоциональные связи — всё это могло открыть дорогу в мир сновидений живых.

У неё не было тела, не было голоса в мире живых. Но у неё была воля. И была связь с ним — связь, скреплённая любовью, жертвой и его собственным горем, которое он всё ещё носил в себе, как шрам на руке.

Она сосредоточилась. Не на комнате, не на его физической форме, а на той тонкой, серебристой нити, что, как ей казалось, всё ещё тянулась от её бестелесного ядра к его сердцу. Она вложила в эту мысль всё своё намерение, всю свою нежность и всю свою боль от того, что видела его печаль.

Позволь мне войти. Хоть на мгновение.

И… она почувствовала, как граница растворилась.

Она не «перенеслась». Она стала сном.