Глава 9

Утро было серым. Не светлым, не тёплым — просто серым, как пепел, как память, как всё, что осталось от прежней жизни. Эстея медленно открыла глаза. Комната была наполнена тишиной, но не той, что даёт покой, а той, что давит в груди, как камень.

Она лежала, не двигаясь, чувствуя, как тело будто не принадлежит ей. Словно душа вернулась, а плоть осталась в прошлом. В висках пульсировала слабая боль, но она не была физической — это было эхом всего, что она пережила.

Рядом сидела повитуха. Она держала руку Эстеи, молча, терпеливо.

— Вы проснулись, миледи, — сказала она тихо, как будто боялась разрушить хрупкое равновесие. — Слава Богу.

Эстея не ответила сразу. Она смотрела в потолок, где тени от занавесок дрожали, как воспоминания.

— Я... — голос её был хриплым, — я видела её. Маму.

Повитуха кивнула, не удивившись.

— Это бывает. Когда душа на грани, она ищет тех, кто был ей опорой. Вы были на грани, миледи. Но вы вернулись.

Эстея повернула голову, посмотрела на женщину.

— Я не знаю, зачем. Всё разрушено. Всё ложь.

— Не всё, — мягко сказала повитуха. — Вы живы. И ребёнок — жив. Это уже не ложь. Это — начало.

Эстея опустила взгляд на свой живот. Он был тихим, но она чувствовала его — там жизнь. Там смысл. Там то, что нельзя отнять.

— Я не позволю им... — прошептала она. — Я не позволю им забрать его. Или меня.

Повитуха сжала её руку.

— Вы уже защищаете его. Вы живы. А значит — сильнее, чем они думают.

Эстея закрыла глаза. Внутри неё не было покоя. Но была решимость. Она не знала, что будет дальше. Но знала: она не будет ждать. Не будет молчать. Не будет принадлежать.

Эстея медленно вышла из комнаты, словно впервые ступала по этим коридорам. Тело ещё не восстановилось, но душа уже не была той, что лежала в постели — сломленной, потерянной. Внутри неё что-то изменилось. Не громко, не резко — как будто боль, пройдя через неё, оставила после себя не пустоту, а стержень.

Коридор был освещён мягким светом ламп, но даже он казался чужим. Стены были холодными, как мрамор. На них висели новые гобелены — сцены охоты, герб герцога, золотые нити, сверкающие в полумраке. Всё стало богаче, величественнее. Но в этом блеске не было жизни. Только демонстрация власти.

Слуги, которых она знала по именам, теперь не смотрели ей в глаза. Они кланялись, но не говорили. Их движения были точными, выверенными, как будто они репетировали спектакль, в котором Эстея была не актрисой, а декорацией.