Минута тишины
Они стояли друг напротив друга, разделенные не просто расстоянием в несколько шагов, а целой пропастью из двенадцати потерянных лет, лжи, тюремных стен и одиноких ночей. Золотистые глаза Блэка, такие знакомые и такие чужие, были прикованы к ней, словно он боялся, что она исчезнет, если он моргнет.
Дамблдор мягко кашлянул, нарушая ледяное молчание.
— Я подожду у камина. У вас есть немного времени.
Он отошел, предоставив им иллюзию уединения, но его присутствие было надежным якорем реальности в этом сюрреалистичном моменте.
Сириус сделал неуверенный шаг вперед, потом замер, сжав руки в кулаки. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым от сдерживаемых эмоций:
— Астра…
Она не ответила. Просто смотрела, впитывая каждую деталь: морщины у глаз, которых не должно было быть у отца в его возрасте, следы недоедания на скулах, седые пряди в черных волосах. Не монстр. Не герой. Просто… изломанный жизнью человек.
— Ты… ты выросла, — выдавил он, и в его голосе прозвучала такая бездонная нежность и горечь, что у Астры кольнуло под сердцем.
— Это обычно случается, когда люди живут, — прозвучал её собственный голос, холодный и ровный, как гладь озера в безветрие. Она даже сама удивилась этому тону.
Сириус сжал веки, как будто от удара, и кивнул.
— Да. Да, конечно. — Он сделал паузу, борясь со словами. — Я… не знаю, с чего начать. «Прости» кажется таким жалким. Ничтожным. Оно не покроет и минуты из тех лет.
— Нет, не покроет, — согласилась она, и её хладнокровие начало давать трещину, в голосе прозвучала дрожь. — Так зачем ты здесь? Чего ты хочешь? Чтобы я сказала, что всё в порядке? Что я понимаю? Я понимаю, Сириус. Умом я всё понимаю! Предательство Петтигрю, тюрьму, побег… Но здесь… — она с силой прижала кулак к груди, — здесь ребёнок, который до сих пор не понимает, почему его папа не пришёл! Почему его отдали чужим людям под чужим именем!
Слёзы, которые она копила с той ночи в лесу, хлынули наружу, но она не отводила взгляд, позволяя им катиться по щекам, как обвинение.
— Я злюсь на тебя! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Я ненавижу тебя за каждый день, когда мне было страшно, за каждый взгляд, полный жалости, за то, что моё имя было ложью! И я ненавижу себя за эту злость, потому что ты страдал больше!