Глава 22: Депривация

Всё это казалось сном. Слишком нереальным, слишком хрупким, чтобы быть правдой. Ещё несколько часов назад мир Моники трещал по швам. Она мысленно уже собирала вещи, представляя, как уедет куда-нибудь подальше, где нет этого дома, этой семьи, этого человека, чьё молчание ранило больнее любых слов.

А сейчас... сейчас она уютно устроилась в углу дивана, укрытая мягким пледом, пахнущим им. И самое невероятное — он был рядом. Не на другом конце дивана, не отгородившись стеной отчуждения. Он сидел вплотную к ней, его бедро тепло прижималось к её бедру, а её голова покоилась на его груди.

Она слышала под своим ухом ровный, мощный стук его сердца. Этот ритм, такой живой и настоящий, убаюкивал, заставляя поверить, что всё это не мираж. Его рука лежала на её плече, большой палец аккуратно проводил по коже у ключицы, от чего по телу разбегались мурашки.

На огромном экране разворачивалась какая-то кинокартина, но они оба давно перестали следить за сюжетом. Свет от телевизора отбрасывал на стены причудливые тени, подсвечивая расслабленный профиль Ламина без привычной суровой напряжённости. Он даже не смотрел на экран; его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в свои мысли. Но его поза, его рука на ней — всё говорило о странном, непривычном спокойствии.

Моника боялась пошевелиться, боялась нарушить это хрупкое затишье после бури. Она прикрыла глаза, просто наслаждаясь моментом: теплом его тела, тяжестью его руки, тихим шумом его дыхания. Здесь, в этом тихом уголке, не было места обидам, ревности или злым словам. Было только это — немое перемирие, нежное и пугающее своей внезапностью.

Он не говорил ни слова. И она молчала. Казалось, самая страшная буря между ними наконец утихла, оставив после себя лишь это тихое, усталое затишье, в котором они наконец могли просто быть. Два одиноких корабля, нашедших временную гавань в объятиях друг друга.

И тут оглушительный и резкий грохот захлопнувшейся входной двери врезался в тишину, словно выстрел.

Они дёрнулись, как на пружинах, инстинктивно отпрянув друг от друга.

Но было уже поздно.

В арочном проёме гостиной замер Кейн. Его одежда была мятой, волосы в беспорядке, а лицо — бледным и усталым. Его тусклый и отсутствующий взгляд скользнул по ним, застывшим в неестественных позах: Ламин в полуобороте с рукой, всё ещё замершей в воздухе там, где секунду назад лежало её плечо; Моника, прижавшаяся к спинке дивана с распахнутыми от испуга глазами и нарумяненными щеками.