Глава 2. «Моё имя - Кира Ланская»

День проходит тихо. Слишком тихо для дома, в котором живёт столько людей.

Я замечаю это первой — так всегда бывает с теми, кто привык наблюдать, а не участвовать. Воздух будто замер в ожидании. Даже шаги звучат иначе: осторожнее, короче, словно каждый боится нарушить что-то, чему ещё нет названия.

Ольга на кухне перебирает крупу. Медленно, почти медитативно. Её пальцы движутся по привычке — захватывают горсть, просеивают, откладывают в сторону то, что не прошло отбор. Я стою рядом и вытираю посуду. Полотенце в руках тёплое, влажное, движения машинальные. Мы молчим. Она не спрашивает, почему я здесь, а не в своей комнате. Женщина вообще редко задаёт вопросы, за это я ей благодарна.

— Вечером гости, — произносит она наконец, не поднимая глаз.

— Я слышала.
— Друзья молодого господина.
— Да.

Ольга замолкает. Её пальцы замирают на секунду, потом продолжают движение.

— Ты бы держалась сегодня подальше, — говорит она тихо.

Я смотрю на неё. Она не объясняет. Просто продолжает перебирать крупу, будто ничего не сказала.

— Почему? — спрашиваю я.

Ольга пожимает плечами.

— Не знаю. Просто... держись подальше.

Я киваю, хотя не совсем понимаю. В её словах нет приказа — скорее материнская осторожность, которая не требует доказательств. Я не придаю этому большого значения. Ольга часто говорит что-то в таком духе — «не ходи туда», «не стой на сквозняке», «не ешь холодное». Это просто её способ заботиться.

Тарелка выскальзывает из моих рук и с глухим стуком падает на стол. Хорошо, что не на пол.

— Осторожнее, — говорит Ольга.

Она качает головой, но в уголках губ прячется улыбка.

Дверь кухни приоткрывается. Бесшумно. Я поднимаю глаза и вижу Германа. Он стоит на пороге, приложив палец к губам. В другой руке — небольшой свёрток в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой. Я замираю. Герман подмигивает мне и начинает красться к Ольге.

Она стоит спиной, склонившись над крупой. Не видит. Не слышит. Он подходит сзади — мягко, по-кошачьи, — и вдруг накрывает её глаза ладонями.

— Угадай, кто.

Ольга вздрагивает. Замирает. Потом её плечи расслабляются.

— Я вся в муке, — говорит она спокойно. — Испачкаешься.

— Уже, — отвечает он.

— Сам виноват. Убери руки.

— Не уберу.

— Герман.

— Не уберу, пока не скажешь, что я твой любимый мужчина в этом доме.

— Вот ещё, — она пытается сдержать улыбку. — У меня Виталий есть.

— Виталий — это Виталий. А я — это я. Ну?

Она вздыхает — тяжело, наигранно.

— Любимый. Ирод. Доволен?