Глава 37
Прошло несколько дней. Дни сливались в однообразную вереницу, наполненную вкусом зелий, приглушёнными голосами мадам Помфри и постоянной, гнетущей темнотой. Но затем тьма начала отступать. Сначала это были размытые пятна света, затем — очертания предметов, и, наконец, мир вернулся к ней во всей своей резкой, болезненной чёткости.
Гермиона медленно открыла глаза, моргая от непривычного света, пробивавшегося сквозь высокие окна больничного крыла. Первое, что она увидела, — это белый потолок, знакомые очертания соседних кроватей. Облегчение хлынуло на неё волной — она не ослепла. Она снова видит.
Она с трудом приподнялась на локтях, её тело было слабым и одеревеневшим от долгого лежания. Её взгляд упал на тумбочку рядом, где стоял кувшин с водой. И там, на отполированной до блеска латунной поверхности кувшина, она увидела смутное, искажённое отражение.
Сердце её ёкнуло. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь подтвердить свои худшие опасения. Медленно, словно во сне, она подняла дрожащую руку и коснулась своей щеки.
Кожа под пальцами была неровной, грубой, будто её выжгли и слепили заново неумелые руки. Холодный ужас начал подниматься по её спине.
Она рванулась с кровати, почти падая от слабости, и подбежала к маленькому зеркалу, висевшему у раковины для умывания.
И застыла.
То, что она увидела, заставило её кровь похолодеть в жилах.
Через всю её левую щеку, от скулы почти до самого подбородка, зиял шрам. Он не был просто красным или розовым, как обычная свежая рана. Он был другого цвета. Тёмного, сливово-фиолетового, почти чёрного по краям, будто сама тень впиталась в её кожу. Его текстура была неровной, рельефной, напоминающей застывшую лаву или кору мёртвого дерева. Он был отвратителен. Чудовищен. Он уродовал её лицо, превращая его в маску, в которой она с трудом узнавала себя.
Это был не шрам. Это было клеймо.
Она отшатнулась от зеркала, её дыхание перехватило. Рука сама потянулась к лицу, пытаясь скрыть, стереть, отменить это. Но под пальцами была лишь жёсткая, неумолимая реальность. Зрение, которое она так ждала, стало её проклятием. И в тишине больничной палаты прозвучал тихий, сдавленный стон — звук чистейшего, беспомощного отчаяния.