Глава 36
Сознание вернулось к Гермионе медленно, тягуче, как сквозь толщу мутной воды. Первым ощущением стала боль — тупая, пульсирующая боль в висках и острая, жгучая — на щеке. Затем пришло осознание, что она лежит на чём-то мягком, а не на холодной земле оранжереи.
Она открыла глаза.
И увидела только тьму. Густую, абсолютную, непроглядную.
Что за чёрт? — промелькнула первая, спутанная мысль. Она моргнула несколько раз, стараясь протереть глаза, но веки были тяжёлыми, непослушными. Паника, холодная и липкая, поднялась из глубины её существа, сжимая горло. Свечи? Ночь? Но в оранжерее было утро.
— Я... я не вижу, — её собственный голос прозвучал хрипло, испуганно, почти детским шёпотом. — Я ослепла?
Она рванулась было вверх, пытаясь сесть, инстинктивно желая руками проверить лицо, глаза. Но в тот же миг чьи-то руки мягко, но неумолимо уложили её обратно на подушки.
И она узнала их. Узнала бы эти руки из тысячи.
Они были твёрдыми и уверенными, их прикосновение не было грубым, но в нём чувствовалась сила, не допускающая возражений. Длинные, изящные пальцы, знакомый запах — дыма и её духов.
— Тише, — прозвучал голос. Низкий, хриплый от недосыпа или чего-то ещё, но на удивление спокойный. В нём не было привычной язвительности или насмешки. Только усталая твердость. — Не дёргайся. Всё в порядке.
Беллатрикс.
Осознание этого факта обрушилось на Гермиону с новой волной смятения. Она была не в больничном крыле. Она была... где? И почему с ней она?
— Но... я не вижу, — снова выдохнула Гермиона, и в её голосе задрожали слёзы от беспомощности и страха. — Что... что случилось?
— Временный эффект, — ответила Беллатрикс, и её пальцы ненадолго задержались на запястье Гермионы, будто проверяя пульс. — Яд Solanum Umbrae. Он атакует нервную систему, вызывает временную слепоту и усиливает эмоциональное восприятие. Болезненный, и в случаях не вовремя оказанной помощи – смертельный. А теперь перестань паниковать. Ты только усугубляешь головную боль. И мою тоже.
Её слова были не утешением, а констатацией факта. Но в этой сухой, лишённой всякой сентиментальности манере была странная убедительность. Это не была ложь, чтобы успокоить. Это была правда — жёсткая, неудобная, но знакомая. И в этой правде было больше надёжности, чем в любых сладких обещаниях.