Глава 35
Первые лучи солнца, робкие и золотистые, пробивались сквозь тяжёлые шторы, рассекая полумрак комнаты пыльными дорожками света. Гермиона проснулась не от звука, не от движения, а от ощущения. От ощущения иного ритма дыхания рядом, от тепла, исходящего от другого тела, от лёгкой, почти призрачной тяжести руки на своей талии.
Она медленно открыла глаза, и сознание нахлынуло на неё волной — ослепительной и оглушительной. Она была не в своей кровати в башне Гриффиндора. Бархатные простыни, тёмное дерево, тяжёлый воздух, пахнущий дымом и полынью... И она.
Она лежала в объятиях Беллатрикс.
Но не это стало главным потрясением. Главным потрясением было то, что Беллатрикс уже не спала. Она лежала на боку, опираясь на локоть, и смотрела на Гермиону. Её тёмные, всегда такие острые и насмешливые глаза, сейчас были спокойными, даже мягкими. В них не было ни привычных ноток безумия, ни высокомерия, лишь глубокая, задумчивая тишина.
А её пальцы... её длинные, бледные пальцы с острыми ногтями, что обычно сжимались вокруг рукояти палочки или впивались в плоть врага, сейчас медленно, почти невесомо перебирали пряди каштановых волос Гермионы. Движения были гипнотически нежными, полными несвойственной ей осторожности, будто она боялась разбудить или спугнуть.
Гермиона замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Она чувствовала, как её собственное сердце бешено колотится где-то в горле, а в груди разливается странное, тёплое и щемящее чувство. Это была не страсть, не влечение — это было нечто более глубокое и пугающее.
Она видела Беллатрикс без масок и доспехов — уязвимую, уставшую, человечную. И в этом была такая сокрушительная, обезоруживающая красота, что перехватывало дыхание.
— Ты смотришь на меня так, будто видишь призрак, — голос Беллатрикс прозвучал тихо, хрипло от сна, но без единой нотки насмешки. Он был ровным и ласковым.
Гермиона не нашлась что ответить. Она лишь прижалась чуть ближе, чувствуя под щекой прохладу шёлковой рубашки и твёрдую мышцу плеча под ней. Она закрыла глаза, позволяя этому невероятному, невозможному моменту длиться чуть дольше, зная, что он скоро может закончиться.
Слова сорвались с губ Гермионы тихо, почти шёпотом, словно она боялась спугнуть хрупкую магию этого утра. Она не открывала глаз, прижимаясь щекой к шёлку её рубашки, к тёплому, живому телу под ним, стараясь укрыться в этом ощущении.
— Я просто боюсь таких моментов, — прошептала она, и её голос дрогнул, выдав всю её уязвимость. — Не знаю, как себя вести.