Глава 34

Возвращение в зал было похоже на погружение в другой мир — яркий, шумный, переполненный беззаботным весельем. Но Гермиона несла с собой тишину их балкона, как тайную реликвию. И где-то в глубине души она уже ждала. Ждала, когда тьма снова постучится в её дверь.

Большой зал, казалось, всё ещё пульсировал в такт музыке и смеху, но для Гермионы он на мгновение замер в сияющем, застывшем великолепии. Она стояла, беседуя с Кассиопеей, и тёплые, мудрые слова женщины омывали её душу, как бальзам, успокаивая остатки тревоги после инцидента на балконе.

— Ты сегодня — само олицетворение звёздной ночи, дорогая, — говорила Кассиопея, её глаза, цвета ночного неба, мягко сияли. — Сияющая, но недосягаемая. В тебе есть сила, которую редко встретишь. Сила не только ума, но и духа.

Гермиона улыбалась, чувствуя, как искренняя похвала согревает её изнутри. Она что-то отвечала, но её внимание уже было рассеяно, будто часть её сознания всё ещё оставалась там, на холодном балконе, в объятиях женщины что сводила её с ума.

И в этот миг воздух в зале изменился. Он не сдвинулся с места, не стал холоднее или горячее — он просто напрягся, словно перед ударом молнии. Музыка не смолкла, смех не стих, но в них появилась фальшивая нота.

Дверь в конце зала распахнулась, не со скрипом, а с тихим, властным шелестом, который, однако, прорезал весь шум. И вошла она.

Беллатрикс.

Она не просто шла — она плыла, как тёмная туча, заслоняющая солнце. Её чёрная мантия, казалось, впитала в себя весь свет зала, оставляя за собой полосу тревожной тени. Её волосы были снова безупречно уложены, маска холодного высокомерия возвращена на место. Но что-то в ней изменилось. Была ли это едва уловимая бледность? Или новый, пронизывающий блеск в глазах? Она двигалась со змеиной грацией, но каждый её шаг отдавался в Гермионе глухим ударом сердца.

Их взгляды встретились через всю длину зала.

И у Гермионы перехватило дыхание.

Буквально. Воздух ушёл из лёгких одним коротким, обжигающим спазмом. Звуки бала приглушились, превратившись в отдалённый гул, как если бы она нырнула под воду. Весь её мир сузился до одной-единственной точки — до этих тёмных, пылающих глаз, что держали её в прицеле с неумолимой, гипнотической силой.

Она не видела больше ни Кассиопею, ни сияющие гирлянды, ни танцующие пары. Она только чувствовала — на своей коже, в самой глубине живота — этот взгляд, во всей своей опасной, гипнотизирующей красоте.