Глава 5: Настоящий зверь.

---
Финн пришёл ровно в три. Дверь была не заперта. В квартире пахло дорогим гелем для душа и свежим бельём. Альберт встретил его в мягких брюках и простой футболке, с мокрыми волосами. Он выглядел усталым, но чистым. Слишком чистым, как будто смыл с себя не только пыль, но и что-то другое.

— Я знал, что придёшь, — сказал он без улыбки, но с глубоким удовлетворением в глазах. Его голос был хрипловат от усталости, и это делало его ещё более настоящим.

Он не стал ничего обсуждать. Он действовал. Его поцелуй был не вопросом, а утверждением. Его прикосновения — не лаской, а картографией, изучением территории, которая, как он знал, уже принадлежала ему. Финн, оглушённый виной, желанием и остатками страха, позволил себя вести.

Альберт был виртуозен. Он знал каждую точку, каждый звук, который можно было извлечь из тела Финна. Это была демонстрация власти, завёрнутая в упаковку страсти. И всё шло по плану, пока...

Чёрт.

Что-то щёлкнуло. Что-то первобытное, тёмное и неучтённое проснулось в его глубине. Контроль, этот хрупкий ледок, дал трещину.

Внезапно, с почти звериной силой, он перевернул Финна, прижал его лицом к матрасу, выгнул ему спину в неестественном, подчиняющем угле. Его движения из размеренных и выверенных превратились в жестокие, жаждущие обладания толчки. Он вёл себя не как любовник, а как хищник, наконец-то вонзивший клыки в долгожданную добычу. В его голове пронеслись сцены из тёмной комнаты, крики, не похожие на стоны удовольствия... Практика на других.

Этого не должно было случиться.

Ужас — не эмоциональный, а стратегический — пронзил его. Он рисковал всё разрушить. Финн мог почувствовать, мог узнать в этой животной ярости отголоски чего-то чужого.

С нечеловеческим усилием воли он заставил себя остановиться. Задыхаясь, он обмяк над Финном, прижавшись лбом к его потной спине. Ему нужно было вернуть лицо. Немедленно.

— Малыш... — его голос, пробиваясь сквозь хриплое дыхание, он заставил звучать нежно, растерянно, почти извиняясь. — Ты уже готов..?

Он медленно, с преувеличенной заботой, сменил позу, вернулся к медленным, глубоким, вопрошающим движениям. Каждое прикосновение теперь было просьбой о прощении. Он целовал плечи Финна, шептал ему сладкую ерунду, снова стал тем кокетливым, искусным любовником. Подобие человека было восстановлено. Шестерёнки встали на свои места. Но в глубине глаз, если бы Финн увидел, оставалась ледяная злоба — на себя, за эту секунду слабости.