Глава 6. Голос в тишине
Глава 6 . Голос в тишине
7 мая 2023 года, 18:30
Рони стоит перед зеркалом в прихожей.
На ней те же джинсы, что и в прошлый раз - любимые, с потёртостями на коленях, с выцветшей тканью на бёдрах. Чёрный свитер с высоким воротником - новый, купленный вчера в переходе за восемьсот рублей. Дёшево, но плотный, хорошо тянется, закрывает шею почти до подбородка. Под воротником - три засоса. Они уже пожелтели, контуры расплылись, кожа под ними почти не болит. Скоро исчезнут совсем, как и не было.
Она смотрит на себя. В зеркале - женщина, которая ждёт. Не коп. Не жертва. Не охотник. Просто женщина, которая боится, что сегодняшний вечер всё изменит. Которая надеется, что изменит - в хорошую сторону. Которой страшно даже признаться себе, насколько сильно она надеется.
- Дура, - шепчет она своему отражению. - Ты дура, Рони.
Но улыбается. Краем губ, едва заметно.
Проверяет карманы - привычка, вбитая годами службы, автоматическая, как дыхание. Деньги - две смятые тысячные бумажки, мелочь. Ключи - на кольце с брелком в виде волка, подарок от коллеги на день рождения. Телефон - в силиконовом чёрном чехле, потёртом по углам.
В потайном кармане куртки - флешка. Та самая. Рони проводит по ней пальцами через ткань - маленький выпуклый прямоугольник. До сих пор не смотрела, что на ней. Боялась. Не доверяла. Или просто не могла заставить себя открыть этот ящик Пандоры - потому что знала: как откроет, пути назад не будет.
Сегодня берёт флешку с собой. Не знает зачем. На всякий случай. Как талисман. Как напоминание о том, что всё это по-настоящему.
На тумбочке - пачка «Винстон» и серебристая зажигалка. Подарок Рейз. Три дня они лежали нетронутыми. Рони брала их в руки, вертела, нюхала - мускус уже выветрился, остался только табак и холодный металл зажигалки. Сегодня зажигалка перекочёвывает в карман джинсов. Пачка - во внутренний карман куртки, рядом с флешкой.
«Встретимся там же, в семь», - сказала Рейз по телефону. Голос был усталый, но спокойный.
«Я приду», - ответила Рони. Тогда, по телефону, её голос не дрожал. Сейчас дрожит. Внутри.
Рони выдыхает - глубоко, шумно. Смотрит на себя в зеркало в последний раз - в глаза, которые выглядят слишком блестящими. Поправляет воротник, хотя он и так на месте. Опускает рукава свитера, закрывая запястья - там ничего нет, но кажется, что цепи всё ещё на ней. Не те, железные. Другие.
Выходит из квартиры. Закрывает дверь - ключом, два раза провернула, хотя обычно не проверяет. Не оборачивается.
Лифт пахнет чужими ужинами и дешёвым освежителем воздуха. Рони смотрит на цифры этажей: пять, четыре, три, два, первый. Двери открываются с противным писком.
Выходит в подъезд. На улице - свежо, ветер с Волги несёт запах воды и сырости. Небо чистое - редкие облака подсвечены закатом.
Семь часов. Она успевает ровно в семь.
19:00
Парк тот же. Скамья та же. Фонарь зажёгся ровно в половине седьмого, как всегда в это время года - датчик сумерек щёлкнул, и жёлтый свет залил скамью, мокрые листья, дорожку. Вчерашний дождь высох, но сырость осталась - въелась в землю, в траву, в воздух.
Рони сидит одна.
Она специально пришла ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Чтобы не казаться отчаявшейся. Чтобы Рейз не подумала, что она сидела здесь и ждала весь день.
Хотя сидела. Мысленно. Всё три дня. Каждое утро просыпалась и думала: «Сегодня третий день». Каждый час смотрела на телефон, проверяя, не пропустила ли звонок. Каждую ночь лежала с открытыми глазами и прокручивала в памяти лица, прикосновения, слова.
Ветер с Волги - холодный, колючий. Рони поднимает воротник, прячет шею. Под тканью - следы от губ Рейз. Они почти сошли, кожа светлая, только самые глубокие тёмные пятна едва заметны. Но она знает - они всё ещё есть. Как клеймо. Как напоминание.
Проходит пять минут.
Скамья пуста.
Рони смотрит на тропинку - туда, откуда в прошлый раз пришла Рейз. Из темноты между фонарями, бесшумная, как тень. Сегодня тропинка пуста. Только листья шелестят по асфальту.
Она смотрит на часы - электронные на пассажирском сиденье машины видно через стекло. Уже 19:06.
- Она придёт, - говорит Рони вслух. Голос в пустоте звучит глупо, по-детски. Эхо не отвечает.
Проходит десять минут.
Рони достаёт сигарету - «Винстон». В пачке ровно половина - шесть штук. Она вынимает одну, долго вертит в пальцах. Белая, тонкая, незнакомая. Не её «Бонд». Прикуривает серебристой зажигалкой - та щёлкает с первого раза, как новенькая.
Руки чуть дрожат. Не от холода. Вдох - глубокий, дым заполняет лёгкие. Горький, но какой-то… правильный. Как будто Рейз рядом, курит свою, и этот запах накрывает их двоих, стирая границу между «она здесь» и «её нет».
Проходит тридцать минут.
Никого.
Рони закуривает вторую. Уже не смотрит на тропинку - смотрит в одну точку, на Волгу, на серую воду, которая течёт, не останавливаясь, будто ничего не случилось. А у неё внутри - карусель. Что если Рейз передумала? Что если её перехватили? Что если она уже…
Нет.
Рейз обещала. Рейз сказала «приду». Рейз не врёт. Рейз не опаздывает.
Рони гасит сигарету о подошву кроссовки - красный уголёк шипит на мокрой резине. Сидит, вцепившись пальцами в край скамьи - ногти почти белые от напряжения. Считает вдохи. Размеренные, как по протоколу. Один - вдох, два - выдох. Один - вдох, два - выдох.
Телефон молчит. Внутренний карман куртки, где лежит флешка, вдруг становится тяжелее. Или показалось.
19:47
Звонит старший.
Рони смотрит на экран - «Старший (УПРАВЛЕНИЕ)» - и хмурится. У неё же отпуск. Он сам дал две недели. Сам сказал «отдыхай, не лезь, дверь не открывай». С каких пор начальники звонят подчинённым в отпуск просто так?
Зачем? Проверить, где она? Убедиться, что она сидит тихо и не копает под Воронова? Или просто - маленький начальственный контроль, от которого у неё всегда горело под ложечкой?
Она берёт трубку на четвёртом гудке - почти сбросила, но что-то остановило. Чутьё. То самое, которое спасло ей жизнь не раз.
- Алло? - голос ровный, спокойный. Она умеет - скрывать панику за маской безразличия.
- Рони, привет. - Старший говорит ровно, даже вежливо. Слишком вежливо для него - обычно он орёт, перебивает, не дослушивает. - Не разбудил?
- У меня отпуск, - напоминает она. Жёстко, с металлом в голосе. Границы нужны. - Ты сам дал. И отбой в десять вечера.
Он усмехается - коротко, без удовольствия, скорее для галочки.
- Знаю-знаю. Просто звоню узнать, как ты. Отдыхаешь? Головой занялась? К психологу ходила, как я советовал?
Рони молчит секунду. Внутри шевелится тревога - глухая, тяжёлая, как валун в животе. С каких пор старший интересуется её психологическим состоянием? Он даже имени её кота не помнил, запаздывал с отчётами на две недели, а тут - психолог, отдых, «как ты»?
Она отвечает коротко, отрывисто, как рапорт:
- Всё в порядке. Отдыхаю. Сплю много. Гуляю. Спасибо, что спросили.
- Ну и славно, - тянет старший. Голос становится вкрадчивым, почти отеческим. Фальшивым, как дешёвая бижутерия. - Ты это… не лезь никуда. Отдыхай. Скоро вернёшься - разгребём всё. Дело Воронова к закрытию готовят. Неделька - и забудем, как страшный сон.
Рони сжимает челюсть с такой силой, что зубы скрипят. Дело закрывают. Конечно. Без неё. Без Рейз. Без расследования. «Забудем как страшный сон» - он даже не понимает, насколько прав. Для него это просто работа. Для неё - жизнь, переломленная пополам.
- Поняла, - выдавливает она сквозь зубы.
- Отдыхай, - повторяет старший. - И телефон держи включённым. На всякий случай. Кто знает, что в городе творится.
Короткие гудки.
Рони смотрит на экран. В голове - колокол. Зачем звонил? Что ему нужно? Почему именно сейчас? Она прокручивает разговор в голове, каждое слово, каждую интонацию.
Что-то не так. Чутьё кричит: «Беги. Что-то случилось».
И в этот момент - вибрация.
Два коротких сигнала.
Сообщение.
С неизвестного номера.
Экран загорается.
19:52
Рони открывает сообщение дрожащими пальцами — в горле пересохло, сердце бухает где-то в ушах.
Одно сообщение. Четыре слова.
«Я ранена. Ферма за Волгой. Приезжай одна. Пожалуйста».
Внизу - ссылка с геопозицией. Серый значок, который можно нажать и проложить маршрут.
Рони перечитывает один раз. Второй. Третий.
Сердце пропускает удар - замирает на секунду и потом бьёт с такой силой, что кажется, рёбра треснут.
Стиль - сухой, короткий. Незнакомые слова для Рейз - она пишет длинными, тягучими предложениями, даже в смс. Но сейчас - только суть. Ранена. Адрес. Приезжай.
Потому что когда истекаешь кровью в подвале заброшенной фермы, не до красивостей. Когда каждое движение пальца отдаётся болью в теле, бьёшь по самому важному.
Рони не думает. Не анализирует. Не взвешивает «а вдруг ловушка».
Она пишет коротко – два слова, одно из которых нецензурное:
«Еду. Держись.».
Отправляет. Встаёт и срывается с места.
Рони бежит через парк, не глядя под ноги - перепрыгивает скамейки, распугивая голубей, спотыкается о корни деревьев, но удерживает равновесие. Сердце колотится где-то у горла, лёгкие горят - она курит слишком много, а бегает слишком мало.
Кроссовки скользят по мокрой траве, оставляя глубокие следы. Ветка дерева хлещет по лицу - Рони даже не моргает.
Задыхается, но не сбавляет скорость.
Где-то на периферии сознания мелькает мысль: «А если это не она? Если телефон у кого-то другого? Если это ловушка?»
Но Рони гонит эту мысль прочь.
Голос в голове - чужой, холодный - шепчет: «Ты коп. Ты должна проверить. Должна вызвать подкрепление. Должна действовать по протоколу». Второй голос - тот, что появился в переулке, когда Рейз поцеловала её в первый раз - кричит: «Плевать на протокол! Она там. Одна. Раненая. Умирает».
Второй голос громче.
Машина припаркована у входа в парк. Рони запрыгивает на водительское сиденье - коленка ударяется о руль, но боли нет. Заводит двигатель с пол-оборота - мотор взревел, заворчал на холостых. Вдавливает педаль газа в пол - покрышки скрипят по мокрому асфальту.
Дворники вздёргиваются сами - дождь начинается мелкий, противный. Или это не дождь? Слёзы? Рони вытирает щеку рукой - мокрая.
Плевать.
В зеркало заднего вида - мелькают тени. Может, слежка. Может, паранойя. Может, те, кого послали добить Рейз.
Плевать.
Телефон на пассажирском сиденье. Экран тёмный. Рони смотрит на него краем глаза каждые несколько секунд - нет новых сообщений. И это страшнее всего.
- Только живи, - шепчет она в пустоту машины. Голос хриплый, чужой, срывается. -Сука, только живи. Я тебе этого не прощу.
20:15
Рони сворачивает с трассы на просёлочную дорогу за городом.
Асфальт кончается, начинается гравий - крупный, острый, колёса дробят его с противным хрустом. Фары выхватывают из темноты ямы, колеи, лужи. Машину бросает из стороны в сторону - подвеска скрипит, но Рони не сбавляет скорость.
Город кончился минут десять назад. Сначала были редкие дома, потом дачные участки с покосившимися заборами, потом поля, пустые, чёрные, уходящие в темноту.
Ветер гонит тучи, луна то появляется, то исчезает. Дождь становится сильнее - крупные капли разбиваются о лобовое стекло, дворники работают на полную, но не успевают.
Рони сжимает руль так, что пальцы немеют. Смотрит на экран телефона - координаты приближаются.
В конце дороги - силуэт.
Старая ферма.
Дом когда-то был добротным - двухэтажный, с большими окнами, с крыльцом. Теперь - чёрный скелет, зияющий пустыми глазницами. Крыша местами провалилась на первом этаже, стены покосились, краска облупилась. Забор вокруг - проволочный, ржавый, частично поваленный.
Рони глушит двигатель в двухстах метрах от дома. Сразу - тишина. Такая густая, что слышно, как стучат капли дождя по крыше машины, как ветер гудит в проводах, как где-то далеко лает собака.
Она сидит секунду, приходя в себя. Пульс - как отбойный молоток в висках. Пот маленькими каплями стекает по вискам.
Потом - действует.
Открывает бардачок. Достаёт пистолет - свой табельный, тот, что сдала по протоколу, но оставила дома. Старший не знает. Никто не знает.
Проверяет обойму - ровно восемь патронов. Полная. Передёргивает затвор - щелчок металла режет тишину. Запасную обойму - в карман куртки, рядом с флешкой и сигаретами.
Выключает фары - свет привлечёт ненужное внимание.
Выходит из машины - дверь закрывает бесшумно. Дождь сразу хлещет по лицу - холодный, мелкий, противный. Форма намокла за секунду. Волосы прилипли ко лбу.
Рони идёт пешком. Трава высокая - выше щиколоток - мокрая, хлещет по голенищам кроссовок. Под ногами - чавкает, грязь прилипает к подошвам.
Секунда - и она уже у стены. Прижимается спиной к холодному дереву, выставив пистолет перед собой.
Вход - с южной стороны. Как в сообщении. Доски сдвинуты в сторону - чёрный провал, пахнущий сыростью, гнилью и… железом.
Рони замирает - прислушивается.
Тишина.
Потом - слабый стон. Из глубины. Из подвала.
Рейз здесь.
Рони перешагивает через порог.
20:17
Внутри - темно, как в могиле. Фонарик на телефоне Рони включает на ходу - узкий пучок света вырывает из мрака обрывки картинки: стены из чёрного дерева, рассохшиеся доски, сорванные петли, груды мусора в углах.
Пахнет плесенью, гнилой древесиной, мокрой землёй. И - железом. Металлическим, приторным запахом крови.
В конце комнаты - дыра в полу, прикрытая досками. Лестница в подвал - ступени шаткие, скользкие.
Рони спускается - держась одной рукой за стену, другой направляя фонарик.
Ступени скрипят, одна хрустит под ногой - проваливается, Рони хватается за стену, обдирая ладонь, но не падает.
Подвал - низкий, давящий. Потолок почти касается макушки. Пахнет сырой землёй, бетоном и - сильно, тяжело - кровью. Много крови.
Фонарик обшаривает пространство.
Картина маслом.
В углу, лицом к стене - тело. Женщина в чёрной куртке и джинсах. Короткие тёмные волосы, слипшиеся от крови. Катя.
Она лежит на левом боку, руки раскинуты, пальцы разжаты - один пистолет не добросила до цели, он валяется в метре, маленький, изящный, дамский.
На груди - тёмное пятно, почти чёрное. Пуля попала куда-то в лёгкое, наверное. Но самое страшное - голова. Рони видит: выстрел был в голову. Чётко, профессионально, в упор. В затылок. Или в висок.
Волосы слиплись, чёрная жижа текла по шее, на куртку. Лица не видно - оно повёрнуто к стене, к сырому бетону. Не мёртвое - мёртвое.
Рядом - лужа, тёмная, густая.
Катя была красивой. Рони помнит её из салона - длинные ногти, яркая помада, дерзкий взгляд. А теперь - труп в подвале, куртка на пуговицах, одна расстёгнута, пистолет валяется на бетоне.
Рони смотрит на тело - мельком, полсекунды. Нельзя отвлекаться.
В двух метрах от трупа - Рейз.
Она сидит, прислонившись спиной к стене - бетонной, холодной, шершавой. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат вдоль тела - одна прижата к боку, пальцы в крови. Лицо - белое, белее бумаги. Губы синеватые, почти фиолетовые.
На правом боку - куртка расстёгнута, под ней свитер, разрезанный чем-то острым - ножом? - и пропитанный кровью. Огромное тёмное пятно расползлось от рёбер до пояса. Кровь растеклась по животу, по джинсам - тёмные мокрые полосы - натекла на бетонный пол, застыла в небольшой лужице.
Рейз держится за рану рукой - но не закрывает её, просто лежит, пальцы красные, скользкие. Взгляд - полузакрытые глаза, ресницы дрожат. Дыхание - прерывистое, со свистом, как будто каждым вдохом она пользуется в последний раз.
При виде Рони глаза чуть оживают. В них появляется искра - слабая, почти умирающая, но - жизнь.
- Ты пришла… - выдыхает Рейз.
Голос - тихий, чужой. Не тот бархатный шёпот, от которого у Рони подкашивались колени в переулке в тот апрельский день. Не низкая, властная интонация с той встречи на складе. Слабый. Больной. Почти детский, беспомощный.
И этот голос разрывает что-то внутри Рони.
20:18
Рони падает на колени рядом - не замечая, что бетон мокрый и холодный, что джинсы промокли насквозь. Пистолет кладёт на пол справа - на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было быстро схватить.
- Рейз, - говорит она. Голос - ровный, командирский, как в переулке. Но руки дрожат. - Эй. Смотри на меня.
Она берёт Рейз за подбородок - пальцы скользят по холодной, мокрой коже - поворачивает её лицо к себе. В свете фонарика глаза Рейз - мутные, но живые.
- Ты меня слышишь?
- Слышу, - еле слышно. - Не кричи. Голова… кружится.
Рони сдвигает руку Рейз, пытаясь осмотреть рану. Та слабо сопротивляется - пальцы дрожат, хватают воздух.
- Не трогай… больно…
- Потерпи, - Рони жёстко командует. - Нужно посмотреть.
Пуля вошла чуть ниже рёбер с правой стороны - в том месте, где под кожей ничего жизненно важного, если повезёт. Выходного отверстия нет - пуля внутри. Это и хорошо, и плохо. Хорошо - меньше кровопотеря, пуля затыкает рану изнутри, не даёт крови вытекать свободно. Плохо - надо вынимать. А это операция. И инструментов нет.
Кровь сочится медленно, но не останавливается - тёмная, густая, почти чёрная в свете фонарика.
- Катя, - говорит Рони. Не вопрос.
Рейз кивает. Даже это движение даётся ей с трудом - голова качается, как переспелый плод на тонкой ветке.
- Она… - Рейз переводит дыхание - со свистом, с хрипом. - Позвонила утром. Сказала, что знает… где синдикат. Что поможет мне… всё рассказать. Я приехала. Сразу, не думая. Дура.
Она замолкает на секунду. Рони не торопит - только молча перебирает в голове варианты, где ближайшая больница, у кого из знакомых есть машина, кто из врачей не продался синдикату.
- Мы говорили, - продолжает Рейз. - Она плакала. Извинялась. А потом… выхватила пистолет. Сказала: «Прости, Рейз. У меня нет выбора. Они убьют мою семью, если я не сделаю это». И выстрелила.
- С двух метров, - добавляет Рони.
- С двух, - соглашается Рейз. - Я не ожидала. Старая, опытная дура. Пуля попала в бок. Я упала. А она стояла надо мной… и плакала. Пистолет дрожал в руках. Второй выстрел… она не смогла.
Рони смотрит на труп в углу. Катя. Молодая, красивая, запуганная до смерти теми, кто держит её семью на крючке. И теми же руками стреляющая в женщину, которая приехала помочь.
- А я выхватила свой, - голос Рейз становится ещё тише. - Пока она плакала, пока не видела. И выстрелила. В голову. Чисто. У Кати был хороший выстрел… но не лучше моего.
Рони сжимает зубы. Ей нужно остановить кровь. Нужно перевязать рану. Нужно не думать о трупе в углу.
- Не двигайся, - командует она.
Стягивает свитер - аккуратно, чтобы не задеть засосы на шее. Руки дрожат - от холода, от страха, от адреналина. Ткань сырая от дождя, но чистая - насколько это возможно.
Разрывает свитер на полосы - зубами, потому что ножа нет. Дёргает, рвёт, нитки трещат. Получается три длинных лоскута - один шире, два уже.
- Больно будет, - предупреждает она.
- Уже больно, - хрипит Рейз. - Добавляй.
Рони прикладывает первый лоскут к ране - прямо на открытую кровоточащую плоть. Рейз шипит сквозь зубы, её тело выгибается, но она не кричит. Только хватает Рони за плечо свободной рукой - пальцы впиваются так сильно, что наверняка останутся синяки.
- Дыши, - командует Рони. - Глубоко.
Рейз пытается - вдох, выдох - но каждый раз со свистом, с хрипом, с гримасой боли на лице.
Рони накладывает второй лоскут - поверх первого, чтобы плотнее. Заворачивает края под рёбра, фиксирует. Третий - самый длинный - обматывает вокруг талии, затягивает узлом.
Не стерильно. Не профессионально. Но лучше, чем ничего.
Рейз закрывает глаза. Пальцы на плече Рони ослабевают, соскальзывают.
- Не смей! - Рони встряхивает её - осторожно, чтобы не задеть рану. - Не спать. Ты меня слышишь?
- Слышу, - еле слышно.
- Держись. Врач будет через двадцать минут. Я вызвала.
-Откуда… у тебя врач? - Рейз смотрит на неё мутными глазами.
- Старый знакомый. Не купленный. Ему я доверяю.
Рони вытирает лоб тыльной стороной ладони. На коже - кровь. Не её.
Садится рядом, прислоняется спиной к холодной стене. Осторожно притягивает Рейз к себе - за плечи, за шею, чтобы не задеть рану. Та не сопротивляется - тело тяжёлое, обмякшее. Голова падает на плечо Рони - горячая, влажная от пота и дождя.
Рони одной рукой обнимает её за талию - там, где нет раны. Другой - гладит по голове, по волосам, мокрым, спутанным. Пальцы путаются в прядях.
Кровь всё ещё сочится сквозь импровизированный бинт - на руке Рони расползается тёплое влажное пятно.
- Не спать, - повторяет Рони. - Говори со мной.
- О чём? - шепчет Рейз.
- О чём угодно. Как ты меня выслеживала. Какой я была идиоткой в форме. Почему ты выбрала меня. Всё.
Рейз молчит. Тяжело дышит - сипло, прерывисто. Потом говорит - тихо, почти неразборчиво:
- Виноград.
- Что? - Рони не понимает.
- Ты ела виноград … в машине. В тот день, когда я следила за тобой… первый раз. Сидела, жевала… зелёный. Выплюнула косточку в окно. Волосы распущены… форма расстёгнута.
Рейз переводит дыхание. Каждое слово даётся ей с трудом - как будто она поднимает штангу.
- Ты смеялась с кем-то по телефону. Звонко, по-дурацки… как девчонка. И я поняла… что ты не просто коп. Ты живая. Настоящая. Не как те, другие.
Рони молчит. В горле - ком, твёрдый, колючий. Она помнит тот день. Звонила подруга, рассказывала про кота, который залез в стиральную машину. Она смеялась - правда, по-дурацки. А кто-то следил за ней из чёрного седана.
- Ты поэтому не убила меня в переулке? - голос Рони срывается.
- Ты поэтому не застрелила меня на складе, - отвечает Рейз. - Когда ствол был у моего виска. Ты хотела. Но не смогла. Потому что мы… одинаковые.
Она замолкает. Рони чувствует, как её дыхание становится тише — еле уловимое, почти невесомое.
- Не спать! - она встряхивает Рейз. - Я сказала - не спать!
- Я не сплю… - шепчет та. - Просто… глаза закрыла.
- Открой.
Рейз открывает. Мутные, но в них что-то живое.
- Зачем ты пришла в парк? - спрашивает Рони. - В тот первый раз. С вином. Сказала «я реальна, детка». Чего ты хотела?
- Я хотела… — Рейз переводит дыхание, - чтобы ты поняла. Что я не враг. Что Воронов… был мусором. Что я… не монстр. Просто… другая.
- А я? - голос Рони срывается на хрип. - Чего ты хотела от меня?
Рейз медленно, с трудом поднимает голову. Смотрит в глаза Рони - мутным, но живым взглядом.
- Я хотела… чтобы ты была рядом. Не в наручниках. Не на скамейке. Просто… рядом. С того самого переулка, когда ты посмотрела на меня… с этим своим злым, испуганным, красивым взглядом… я поняла, что если не ты - то никто.
Рони молчит. Слёзы - горячие, непрошеные - текут по щекам. Она не вытирает. Ей всё равно.
- Ты дура, - шепчет она.
- Знаю, - улыбается Рейз краешком губ. - Твоя дура.