Глава 36. Боль, гнев и прощение

Оля Чехова

28 марта 2024 года

В том, что в России на генетическом уровне существует параноидальный страх полиции, я убедилась, когда меня вызвали для дачи показаний по делу «Стрельбы в ВЧУ». Процедура дачи показаний напоминает хард-уровень квеста: сначала докажи, что ты не верблюд, а потом объясни, как ты оказался в зоопарке в день происшествия. Ирония в том, что я сама хочу стать частью этой системы, но мне даже не смешно.

Почему вы задержались в главном корпусе после занятий?

Почему именно в библиотеке?

Из-за чего вас наказали?

Были ли вы знакомы с кем-то из обвиняемых?

Знали ли вы о готовящемся преступлении?

Казалось, ещё немного и меня в лоб спросят, а не была ли я в сговоре со стрелками.

Из кабинета следователя в здании следственного комитета я выхожу потная, как свинья, и на негнущихся ногах. Кажется, уровень моего гемоглобина понизился до критической отметки за два часа беседы, потому что я чувствую сильное головокружение и желание вернуться назад и спросить у подполковника Жирина, обвиняют ли меня в чём-то. Лучшее определение для моего состояния: я жёстко подсела на очко — хотя причин для страха не было. Я же потерпевшая.

— Ну как? — спрашивает папа, поднимаясь со скамьи, на которой просидел всё это время, пока ждал меня.

Я падаю к нему в объятия и слабо морщусь от тупой боли под грудью.

— Ужасно, — выдыхаю я. — Моей нервной системе кранты. Но я сказала всё, что знала, и максимально подробно. Следователь сказал, что меня ещё могут вызвать повторно для дознания, если Гаврилов выйдет из комы.

Прошло чуть больше суток с нападения — две ночи и один день. И я, кажется, толком даже не спала, всё пережитое свалилось мне на голову, как снежная лавина, и я превратила свои ногти в огрызки с оторванными заусенцами. В следственный комитет собиралась на автомате — даже надела домашнюю растянутую футболку со следами застиранного пятна от вина вместо приличной выходной. Все мои мысли занимал — и занимает — Хэнк, и я с трудом могу сконцентрироваться на чём-то ещё.

Константин Анатольевич пообещал, что сразу даст знать, как Хэнк очнётся, но попасть к нему всё равно нельзя, пока его не переведут из реанимацию в обычную палату. И я дёргаюсь каждый раз, как у папы оживает телефон. Мой же, как оказалось, у следаков — он не пойдёт по делу как улика, но вернут мне его чуть позже. Хотя я сомневаюсь, что в нём ещё теплится жизнь, но моя симка мне всё равно нужна.

— Поехали домой, — говорит папа, погладив по волосам.