Глава 11
«во мне пытаешься найти кусочек идеала, но кто сказал тебе, что будет рай со мной?
я - дьявол.»
POV Рикардо
С горем пополам я затащил эту чёртову девчонку в дом. Мы стояли в прихожей: я перегородил дверь своим телом, уперевшись плечом в косяк, а она, словно дикая кошка, не переставала шипеть и плеваться оскорблениями.
— Отойди, чёртов индюк недоделанный! Выпусти меня! — Валерия срывалась на крик, голос её дрожал от злости и отчаяния.
Её глаза метались, сверкая безумием, и я ясно видел то самое упрямство, которое разжигало во мне только больше ярости.
— Валерия! — взревел я так, что стены будто содрогнулись. Голос сорвался на хрип, каждая нота звучала как удар. — Я тебе ещё раз повторяю, прекрати!
Я шагнул ближе, глаза сузились, дыхание стало тяжёлым, грудь ходила ходуном. Кровь стучала в висках, и в этот миг я действительно едва сдерживался.
— Перестань испытывать мои нервы, иначе ты пожалеешь! — слова рвались наружу сквозь стиснутые зубы, а злость в них обжигала. — Я относился к тебе с уважением и старался терпеть все твои выходки, но ты доводишь меня до белого каления!
Я почти навис над ней, и, наверное, в моём взгляде было достаточно ярости, чтобы любому стало не по себе: стальные глаза полыхали злым огнём, в них не было привычной холодной выдержки — только вспышки ярости, от которых кровь внутри закипала.
— Да ты... шавка! — выплюнула она словно яд, пытаясь прожечь меня взглядом. — Бегаешь за своим хозяином, а из себя строишь зверя!
Её слова хлестнули по нервам, будто кнут. Она стиснула зубы, но вдруг резко развернулась и метнулась в гостиную.
— Стоять! — рявкнул я и бросился следом, чувствуя, как ярость за секунду достигла предела.
В следующее мгновение послышался звон стекла.
— Чёртовы козлы! Как я вас ненавижу! — выкрикнула она и с размаху швырнула на пол вазу. Осколки разлетелись по ковру, а сама она уже смахивала со стола всё подряд: книги, бокалы, пепельницу.
Я ворвался в гостиную почти одновременно с грохотом падающих предметов, кулаки сжались так, что костяшки побелели, остановился, наблюдая, как она крушит всё вокруг, словно ураган. На стене рухнули часы, гулко ударившись об пол. Полка со статуэтками — в осколках. Даже диванные подушки полетели в разные стороны, будто могли причинить мне хоть какой-то вред.
Её дыхание стало прерывистым, в груди хрипело от напряжения, но она не останавливалась — хватала всё, что попадалось под руку, и с яростным стуком роняла на пол.
Я резко ринулся к ней, схватил за запястья и с такой силой толкнул в стену, что глухой грохот эхом разнесся по комнате. Её тело сотряслось, воздух вырвался из груди резким, прерывистым всхлипом. Я почти не оставил ей свободы, прижимая к холодной поверхности стены, чувствуя, как её сопротивление и страх переплелись с отчаянной яростью. Она дёрнулась, глаза распахнулись от испуга — впервые я увидел в них не дерзость и ненависть, а настоящий страх.
— Какая же ты сука... Я тебя предупреждал: угомони свои таланты! — вырвалось у меня с рыком, от которого воздух будто сжался. Мои глаза сверкали стальной искрой, в них читалась злость и едва скрытое восхищение: эта взбешённая, растрёпанная, с горящим взглядом девушка была словно пламя, готовое сжечь всё вокруг, даже меня.
Я навис над ней, дыхание сорвалось, и прежде чем она успела что-то выкрикнуть, жёстко, почти грубо, впился в её губы. Поцелуй был резким, безжалостным, полным ярости и дикого желания заткнуть её. Она дёргалась, пыталась оттолкнуть меня, но я только крепче сжал её шею, немного наклонив назад, чтобы полностью захватить её внимание и тело.
Её дыхание сбивалось, грудь вздымалась, плечи напрягались — я чувствовал каждый её вздох, каждое дрожание мышц под руками. Я буквально поглощал её губы: язык вторгался властно и дерзко, губы сжимались с силой, пальцы сжимали запястья, контролируя движение. Она пыталась вырваться, напрягала тело, дрожала, но я не отпускал, каждое сопротивление только разжигало мою ярость и желание.
И вдруг я ощутил перемену: её сопротивление стало мягче. Она захлебнулась моим дыханием, но не отвернулась, а поддалась. Сначала робко, дрожью губ, а потом уверенно — её губы распахнулись навстречу моим, язык мягко встретил мой, и это разожгло во мне ещё сильнее.
Я ощущал, как её тело поддаётся, мягко изгибается под моими руками, грудь прижимается к моей, пальцы непроизвольно цепляются за меня. Каждое её движение, каждый ответный поцелуй заставляли меня хотеть её ещё сильнее. Я прижимал её к стене, сжимал шею, вдыхал её дыхание, ощущал дрожь всего тела, каждое прикосновение, каждую отдачу.
Страсть, гнев, желание — всё слилось в одно дикое чувство. Её дрожь под моими пальцами, слабые рывки и дыхание, смешанное с моим, делали каждую секунду невыносимо сладкой. Я жадно поглощал каждый её поцелуй, каждое сопротивление, каждое движение, как будто хотел стереть все границы между нами. Она сдалась полностью, и я это чувствовал: её тело стало частью моего, её дыхание — моим дыханием, её губы — моими губами.
И тут, среди этой дикости и страсти с Валерией, в голове мелькнула мысль о Доне. Я вспомнил, каким он был раньше: безжалостный, холодный, острый, как лезвие бритвы. Решить сложное дело? Легко. Предатель рядом? Пара секунд — и проблема устранена. Убить человека за измену? Для него это мелочь, привычный ритуал, ничем не отличающийся от подписи на документе. В его мире порядок и власть стояли выше всего, а эмоции — слабость, которой он не позволял себе.
В один момент он был строгий и властный: челюсть сжата, взгляд цепкий и опасный, каждая команда звучала как приговор. В следующий — едва она улыбнётся или бросит дерзкий взгляд, губы дрогнут, бровь дернется игриво, уголки губ чуть приподнимутся, словно шепча: «Попробуй меня испытать». Он дразнил её, провоцировал шутками, но всегда с лёгкой угрозой в голосе, проверяя, насколько она способна устоять.
Я вспомнил ту ночь в клубе, когда какой-то наглый мужчина схватил её за руку. Катерина даже не успела среагировать, как он вмешался мгновенно. Его тело напряглось, мускулы сжались, глаза сузились, губы — тонкой линией, дыхание чуть сбилось. В его движениях чувствовалась ревность и готовность сдерживать пламя гнева, но одновременно — контроль, точность, холод, который он редко терял. Я тихо усмехнулся, наблюдая за этой вспышкой эмоций: такой строгий, безжалостный Дон, а тут — пылающий, почти ребёнок, не умеющий скрыть свои чувства.
Или день, когда я приготовил ей лазанью. Я слегка шутя поддразнил его, а она подыгрывала — и он словно загорелся: губы чуть приподнялись, уголки глаз дрогнули, в них промелькнуло пламя — желание быть единственным, кто заботится о ней, и одновременно готовность сровнять меня с землёй, если я стану угрозой. Каждая деталь — дыхание, лёгкая дрожь плеча, сжатые пальцы, едва заметная улыбка — показывала, как глубоко он горел. Секунда — и снова хладнокровный, точный Дон, но под этой маской пряталось нечто большее, что невозможно было скрыть.
Но сильнее всего меня поражало одно: этот человек, которого знали как безжалостного убийцу, как Дона, за которым тянулся шлейф крови и страха. Я видел его таким, каким он был сам собой — чудовищем, перед которым падали на колени самые гордые и упрямые.
Он умел убивать так, что кровь казалась ему не грязью, а красной краской на белом холсте. Я видел, как он перерезал горло сопернику — медленно, с холодным, почти внимательным интересом, будто наблюдал, как жизнь покидает тело. Его не трогали мольбы, слёзы, стоны. Наоборот, в глазах вспыхивало тёмное наслаждение — как у хищника, играющего с жертвой. Для него их крики были всего лишь фоном, таким же привычным, как шум дождя за окном. Любой, кто становился на его пути, превращался в труп — и Дон проходил мимо так, будто убрал ненужный мусор с дороги. Его равнодушие пугало больше, чем жестокость: для него чужая жизнь весила не больше, чем сорванный лист бумаги.
И вдруг — момент, который невозможно было совместить с этой жестокостью. Когда Катерине стало плохо, когда она задыхалась или ощущала слабость, его привычная холодность сменялась настоящей тревогой. Его строгие черты смягчались, он становился внимательным до мельчайших деталей, следил, чтобы дыхание восстановилось, не отводил взгляда ни на секунду, едва слышно шептал слова заботы, напрягался при каждом её движении, взгляд горел от беспокойства. Я видел, как его сердце буквально болело вместе с ней, как будто он хотел забрать всю боль на себя, ощущал каждый вдох и выдох как своё собственное, и я видел в нём редкую, почти детскую уязвимость.
Это было невозможно совместить: тот самый Дон, который наслаждался чужими страданиями и безжалостно перерезал глотки тем, кто осмелился перейти ему дорогу, — и этот мужчина, чьё сердце билось в такт дыханию Катерины.
Его игривость, его дерзкие подколы тоже были лишь маской. В быстрых взглядах, в сжатой челюсти, в едва заметных вздохах слышалась ревность, которую он прятал от всех. Он испытывал её, дразнил, но всё это исходило из желания удержать, оградить, быть ближе.
Я видел его таким впервые. Легендарно холодный Дон, человек, который никогда не позволял себе слабости, вдруг оказался пленником собственных чувств. Его губы дрожали, дыхание сбивалось, глаза горели — и вся эта человеческая уязвимость была такой настоящей, что от неё невозможно было отвести взгляд.
Я тихо улыбался, смеялся, не понимая его полностью. Вот этот Дон, который никогда никого не любил, оказался пленником собственных эмоций. И тут я внезапно осознал: я сам оказался в той же ловушке. Валерия рядом, её дерзость, дыхание, сопротивление — и моё тело реагировало так же, как я видел Дона с Катериной. Эти дни, наблюдая за ней, я был в шоке от её сумасшедшей энергии, но даже не осознавал, как в самом мне разгорелся дикий, необузданный интерес к этой невероятной, непокорной девушке.
POV Катерина
Мы оторвались друг от друга и продолжали смотреть друг другу в глаза. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, словно чёрная бездна, и я никак не могла понять, что именно в нём отражается. Сердце бешено колотилось, то ли от поцелуя, то ли от того, что всего пару минут назад он кричал на меня так, что я едва задрожала от страха.
Мысли метались одна за другой. Сначала — он кричал так, словно пытался прорваться сквозь стены, чтобы донести каждое слово. Голос был громким, резким, почти режущим воздух, каждый звук бил по мне, заставляя напрягаться все мышцы. Я чувствовала себя маленькой, беззащитной, словно загнанной в угол. Но потом... вдруг я заметила нечто странное в его выражении. Мимолётная тень промелькнула на лице, когда он понял, что мне действительно плохо. В его злости сквозила искорка тревоги, настоящее волнение за меня, и именно это ошарашило меня больше всего.
Я не понимала, как реагировать. Он был для меня загадкой: то дразнил холодными словами, цеплял, доводил до дрожи и страха; то вдруг делал что-то неожиданное — целовал меня так, словно хотел завладеть всем моим существом, удержать меня только для себя, с таким вниманием в глазах, будто я была для него единственной на свете. Каждый его жест, каждый взгляд были наполнены опасной страстью. И снова — резкая смена: холодный, бесчувственный, дразнящий, что мне стало не по себе.
Что это значит? Что он задумал? Это игра? Новая форма давления? Манипуляция? Или в его чёрных глазах действительно было то, что я увидела?
Моё тело всё ещё дрожало от напряжения. Я чувствовала вкус его губ на своих, и это сводило с ума — потому что он был опасен. Потому что я не могла позволить себе поверить ему. Но всё, что происходило, ломало мои собственные убеждения: тот момент в лесу, когда мне стало плохо, когда он схватил меня за руку с такой заботой и тихо просил успокоиться, — он не должен был так переживать за меня. Он не должен был смотреть на меня так, будто моё состояние становилось для него важнее всего вокруг.
И всё же он смотрел. Спокойно, внимательно, почти нежно. И это пугало сильнее любого крика.
Я сжала пальцы в кулаки, будто это могло удержать меня от того, чтобы поддаться его взгляду. Внутри всё кричало: осторожно, он опасен, не верь, не доверяй. Но чем дольше он молчал, чем спокойнее следил за мной, тем сильнее я чувствовала, что сама рушу свои границы.
Он не должен заставлять меня чувствовать это странное тепло, перемешанное с ужасом. Я должна злиться, бояться, искать путь к побегу. Но в груди всё переворачивалось: с каждой секундой я всё больше запутывалась в его противоречиях.
Мои мысли метались между злостью и странным, неприятным, но неотвратимым влечением. Я злилась на себя за то, что замечаю, как напрягается его челюсть, как тень щетины подчёркивает резкие черты лица. Даже запах его — смесь табака, алкоголя и древесных нот — снова и снова возвращал меня к тому моменту, когда он коснулся моих губ.
Я пыталась оттолкнуть эти мысли, задавить их, но вместо этого чувствовала, как дрожь в руках сменяется слабостью. Мне хотелось отвернуться, сбежать, спрятаться, но я оставалась сидеть рядом, наблюдая за ним, за каждым движением лица, за лёгким изгибом губ, за спокойной уверенностью, которая казалась почти зловещей.
И чем дольше мы смотрели друг на друга, тем яснее я понимала: боюсь я не его. Я боюсь себя.
Он медленно склонился ближе, будто проверяя, дышу ли я ещё, и тихо произнёс:
— Ты слышишь меня?
Его голос был низкий, ровный, но с едва заметной ноткой тревоги. От этих слов внутри всё напряглось, словно кто-то вытянул меня за волосы и заставил смотреть прямо на него.
— Катерина... — повторил он чуть мягче, — скажи мне, что с тобой всё в порядке.
Я сделала резкий вдох, пытаясь вернуть контроль над собой, над мыслями...
— Да... — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё нормально.
Я кивнула, всё ещё не отрывая взгляда, пытаясь понять: игра это или правда? Но внутри что-то дрожало, не позволяя мне отвернуться. Я понимала лишь одно — сейчас всё зависит от него.
— Хорошо, — тихо произнёс он, будто проверяя, могу ли я выдержать его спокойствие, — Валерия остаётся с Рикардо. После того, что только что произошло, я не буду оставлять вас одних.
Я прищурилась, пытаясь в голосе сохранить колкость:
— И что дальше? — тихо, с едва заметной насмешкой. — Ты теперь собираешься закрыть меня полностью в четырёх стенах и запретить общаться с подругой и всем остальным миром?
На мгновение его взгляд слегка расширился, и я уловила лёгкую искру удивления. Он медленно изогнул уголки губ в удовлетворённой, почти хитрой ухмылке и коротко произнёс:
— Едем домой.
«Домой?» — пробежала мысль в голове, он сказал это так, будто это мой дом тоже, но это же не так, здесь я на его территории, на его условиях.
Мы тронулись с места. Машина плавно скользила по тёмной летней дороге, огни фар вырезали длинные полосы света из ночной тьмы, мягко освещая деревья по обочине. Ветер слегка шевелил листья, а тишину ночи нарушало лишь тихое урчание мотора. Я села ближе к двери, руки сжаты на коленях, но взгляд постоянно тянулся к Дону.
Он держал руль спокойно, уверенно, каждое движение было точным и выверенным. Я наблюдала за ним, ловя каждый жест: как он слегка напрягает плечи при переключении передач, как губы едва подёргиваются, когда сосредоточен, как взгляд сканирует дорогу перед собой.
Мне было интересно, о чём он думает. О дороге? О Валерии? Обо мне? Его лицо оставалось без эмоций. Я пыталась разглядеть, что может крутиться у него в голове, анализировала каждую деталь, силу сжатия рук на руле, лёгкие движения челюсти, редкие паузы в дыхании.
Я решилась нарушить тишину:
— Ты так и не сказал своё имя... — тихо произнесла я, с лёгкой ноткой вызова.
Он мелькнул глазами на меня, и в его взгляде заблестела искра — смесь интереса и лёгкой насмешки. Он не спешил отвечать, а я почувствовала, что это наблюдение — ещё один способ испытания.
— Зачем тебе моё имя? — его голос был ровным, но в нём звучала колкость, почти улыбка сквозила в каждом слове. — Разве оно что-то изменит?
Я чуть прищурилась, ловя тон его интонации, и снова поняла: он играет. Всегда играет, вытягивает из меня эмоции, заставляет реагировать.
Я чуть наклонилась к нему:
— Я же тебе рассказала про свой диагноз... хотя могла и не говорить. Так что теперь твоя очередь. Раскрывай карту.
Он ненадолго задержал взгляд на дороге, словно взвешивая мои слова, затем уголки его губ медленно изогнулись в хитрой, почти провокационной улыбке. Медленно, с лёгкой величественной грацией, он повернул лицо ко мне, позволяя мне рассмотреть каждую черту, каждое движение мышц, и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Люциус.
Я задержала взгляд на его лице, всматриваясь в каждую черту, каждое движение мышц, пытаясь понять — говорит он правду или лжёт. Но чем дольше смотрела, тем больше убеждалась: его лицо спокойно, расслаблено, никаких признаков обмана, ни малейшего напряжения. Уголки губ слегка изогнуты в хитрой, почти провокационной улыбке, глаза ясные и уверенные.
И вдруг я разразилась громким, искренним смехом, не сдерживая эмоций. Он рвался наружу, наполняя тёмный салон машины, а в глазах блестела шутливая дерзость:
— Ах, вот оно что... Люциус... — прищурившись, сказала я, смеясь. — Чёртов ты дьявол! Так это я согрешила где-то, и ты решил, что пора мне заглянуть в твой ад за наказанием?
Он тихо засмеялся в ответ, уголки его губ медленно изогнулись в ухмылке, и он сказал:
— Возможно... — голос был низкий, ровный, с лёгкой игрой. — Но помни, иногда в аду находят то, чего ищут, хотя боятся подойти.
Машина плавно подъехала к массивным воротам. Охрана безмолвно их открыла, пропуская нас внутрь, и я почувствовала, как пространство вокруг становится под контролем Донa. Он спокойно вышел из машины, и всё вокруг казалось подчинённым его присутствию.
Мы сразу же направились к дому. Внутри царила строгость минимализма: темные оттенки, черные и серые поверхности, четкие линии и никакой лишней роскоши. Вся обстановка была одновременно холодной и притягательной, словно отражала самого его — мощного, уверенного и абсолютно властного.
Он медленно снял пиджак, лениво потянулся и тихо произнёс:
— Я в душ. – И тут же добавил с лёгкой усмешкой, не отводя взгляда: — И даже не думай устраивать очередной побег. Моя охрана всё видит, и она не даст тебе сбежать.
Я лишь фыркнула наблюдая как он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, каждый его шаг был уверенным, величественным, словно сам воздух подчинялся его движениям.
— Какой величественный... Осторожно, чтобы лестница не сломалась под твоей важностью, — буркнула я, одновременно размышляя, чем же заняться. Вдруг меня осенило: в гостиной я видела пачку сигарет. Лёгкая улыбка скользнула по лицу, и я быстро подошла к столу, взяла пачку и направилась на балкон.
Выйдя на улицу, я почувствовала, как тёплый ночной воздух обвивает плечи, слегка играя с прядями волос. Ночь была тихой, густой, словно окутывала всё вокруг мягким бархатным покрывалом. Лишь слабый плеск волн доносился с моря, смешиваясь с редким шелестом листвы и лёгким свистом ветра, пробирающегося через перила.
Я осторожно достала зажигалку, щёлкнула и зажгла кончик сигареты. Яркое пламя на мгновение осветило моё лицо, а затем вновь уступило место мягкой темноте ночи. Сделав первый затяжной вдох, я почувствовала, как дым медленно наполняет лёгкие, согревая и одновременно успокаивая. Ветер уносил сигаретный аромат далеко в ночь, а я наблюдала, как тёмная гладь моря мерцает отблесками луны, чувствуя странное умиротворение, будто сама ночь затаила дыхание.
Я сделала второй медленный вдох, чувствуя, как дым медленно заполняет лёгкие, и мысли снова закружились. В памяти всплыл образ моей первой любви — единственной, настоящей, той, к которой я горела всем сердцем, кому была готова отдать жизнь.
Это была больная, но невероятно сильная любовь, каждый её момент оставлял след в душе, словно ожог. Я любила без остатка, без страха и сомнений. Он был всем моим миром: светом и тьмой одновременно, радостью и болью, смыслом каждого дня. Каждое его слово отзывалось эхом в груди, каждый взгляд заставлял сердце замирать, а душу — гореть.
Мы проводили вечера вместе так, будто весь мир исчезал вокруг. Лежали на диване, укрывшись одеялом, смотрели фильмы, смеясь над шутками, комментируя каждую сцену. Я наблюдала за ним: за его вниманием к экрану, за тем, как он смеётся или хмурится, когда что-то идёт не так в сюжете. В этих мелочах я видела всю его душу.
Он садился за игру, а я пыталась запомнить все правила и тонкости, все мелочи и хитрости, чтобы научиться играть вместе с ним. Я хотела, чтобы ему было интересно со мной, чтобы мы делили не только смех и разговоры, но и каждый маленький момент его увлечений.
Он щекотал меня, а я пыталась убежать, но он всегда ловил меня. Наши смех и бег превращались в объятия, в поцелуи, которые сначала были лёгкими и игривыми, а потом становились настойчивыми, словно мы пытались забрать друг у друга душу. Каждый поцелуй вызывал дрожь, разливался по телу теплом и возбуждением.
Он был первым, кого я подпустила к себе после того ужасного эпизода в моей жизни, который оставил шрамы на душе. Его нежность, трепет и забота позволили мне снова довериться кому-то. Он всегда был осторожен, его дыхание ровное, глаза полные заботы, а руки — мягкие и бережные. Я растворялась в нём без остатка: каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое движение делали нас единым целым. Он позволял мне быть собой полностью, без страха, без барьеров, а я готова была склониться перед ним, лишь бы заслужить одну его улыбку, один знак внимания.
Мы гуляли по набережной, держались за руки, смеялись, фотографировались, говорили часами ни о чём. Я всегда что-то рассказывала: смешные истории, свои мысли, мечты, мелочи дня, а он слушал меня так внимательно, будто каждое слово было самым важным в его жизни. Он запоминал всё, что я говорила, иногда повторял детали с улыбкой, как бы напоминая, что я важна для него. Я ощущала тепло его руки, переплетённой с моей, лёгкий ветер на коже, запах воды и шум волн, смешанный с его дыханием рядом. Его присутствие делало меня живой, каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение наполняли меня светом. А его отсутствие оставляло пустоту, такую болезненную, что казалось, она никогда не заполнится.
Я любила его всей душой, до последнего вздоха, до каждой слезинки, до каждого биения сердца. И даже когда жизнь разлучила нас, я не переставала ощущать его внутри себя, как невидимую нить, связывающую нас сквозь годы.
После него я ещё ни разу не ощущала ничего подобного: ни такой нежности, ни такой страсти, ни такого полного растворения в другом человеке. И, несмотря на то, что я вышла замуж, Рома никогда не заменял мне его. Между нами была привязанность и привычка, формальность и стабильность, и ничего более.
Я сделала ещё одну медленную затяжку, сердце ёкнуло, и вдруг ко мне пришло осознание: я начала ощущать эти эмоции — такие же яркие и всепоглощающие, как когда-то к первой любви, но теперь они были более страстными, с лёгкой дрожью страха, с трепетом перед ним, с острым чувством опасности, которое заставляло одновременно хотеть и бояться. Каждое биение сердца отзывалось внутренней бурей, в которой переплелись желание, волнение и непривычная смелость, которую я ощущала только рядом с ним. Его взгляд, его уверенность, его близость встряхнули меня так, что все воспоминания о первой любви, о том огне, который когда-то сжигал меня изнутри, словно на мгновение отошли, отступили на второй план. И я поняла: я сама в шоке от того, как он меня захватил, как будто внутри меня проснулась другая буря, не менее сильная и опасная.
Я зажгла вторую сигарету, и дым медленно закружил перед глазами, когда мои мысли внезапно оборвал грозный низкий голос сзади:
— Луна!
Я вздрогнула, не успев услышать, как он подошёл. Его шаги были настолько бесшумными, что я и не заметила, когда он оказался рядом.
— Какого чёрта ты творишь? — прохрипел он почти шёпотом, но в голосе звенело такое напряжение, что оно пронзило меня изнутри.
Я лишь прищурилась и ухмыльнулась:
— А ты что, сам не видишь?
Дон нахмурился, его взгляд стал тяжёлым и колючим:
— Тебе нельзя курить, — отрезал он, не моргнув.
Я нарочно медленно затянулась и выпустила дым в ночь.
— Странно... а мне казалось, я сама решаю, что можно, а что нельзя.
В его лице мелькнула тень раздражения, челюсть напряглась. Он произнёс жёстко, почти сквозь зубы:
— Здесь решаю я.
Я скользнула по нему взглядом снизу вверх и прищурилась:
— Тебе нельзя, тебе нельзя... Ты точно Дон, а не мой лечащий врач?
Он хмуро дёрнул уголком губ:
— Я не врач. Но могу заставить слушаться.
Я тихо рассмеялась, будто его слова забавляли меня больше, чем пугали. Медленно выпустила дым новой затяжки:
— Ну и как же? — спросила я, подняв бровь и с вызовом встретив его взгляд.
Он не отводил глаз. Его карие зрачки потемнели, будто втянули в себя весь свет ночи. И он продолжал смотреть прямо в меня — пристально, не мигая, с какой-то хищной тягучестью, будто проверяя мою выдержку.
— Удивить? — голос стал тише, опаснее. — Ты играешь с тем, чего не понимаешь.
Его шаг был почти неуловим — и вот он уже ближе. Тепло его тела окутало меня, мягкое и тяжёлое одновременно. Волосы, ещё влажные после душа, спадали на глаза, пряча взгляд и вызывая странное желание смахнуть их рукой. Запах горького шоколада, переплетённый с тёплыми табачными акцентами и глубокой древесной свежестью, будто проникал внутрь меня, заставляя сердце биться быстрее. Он был рядом, и этот аромат, эта близость, эта невидимая сила, исходящая от него, кружили голову сильнее любого дыма, что только что вырвался из моих губ, оставляя во мне противоречие: отстраниться или остаться.
Я медленно подняла голову выше, встречаясь с его взглядом снизу вверх. Его глаза не отпускали — они держали, прижимали к себе так же крепко, как если бы он коснулся меня руками. Он возвышался надо мной, как непоколебимая стена, и эта разница только подогревала во мне дерзость. На губах заиграла хитрая усмешка: слегка наклонив голову, я словно проверяла его на терпение.
— Забавно... только знаешь, я ведь никогда не играю по правилам, — проговорила я.
Он не отвёл взгляда, наоборот, в его глазах мелькнула едва уловимая насмешка, тёплая и опасная одновременно.
— Играй как хочешь... — произнёс он медленно, с лёгкой насмешкой в голосе, — но в моей игре побеждают только те, кто слушаются.
Я даже не успела моргнуть или сделать вдох, как его рука молниеносно рванулась вперёд, выхватывая сигарету из моих пальцев. Пепел осыпался на землю, а воздух вокруг будто сжался. Он шагнул так близко, что я автоматически отступила назад и упёрлась спиной в перила балкона. Его тело оказалось практически рядом, его мощная грудь касалась моей, плечи расправлены, а руки словно невольно удерживали меня на месте, я ощущала каждое движение его мускулов, каждый намёк силы, исходящей от него, Смотря мне прямо в глаза, он продолжил строгим, твёрдым голосом:
— Курить тебе нельзя... — его голос скользнул по коже низким, почти шепчущим бархатом, и в этой мягкости таилась угроза. — В следующий раз я не стану повторять. Последствия будут ощутимыми... и ты узнаешь, что значит настоящее наказание.
Я приподняла подбородок, губы дрогнули в дерзкой улыбке. Голос сорвался чуть хрипло, но я заставила его звучать вызывающе:
— Хочешь меня приручить? — выдохнула я, играя словами, будто провоцируя. — Не надейся. Я не поддаюсь дрессировке.
Он тихо рассмеялся, и я почувствовала, как его пальцы мягко легли на затылок — прикосновение было одновременно властным и нежным, медленно, будто намеренно растягивая каждую секунду, он наклонился и прижался губами к моей шее. Тёплое дыхание обожгло кожу, волна тепла пробежала по позвоночнику, заставляя дрожать всё тело.
Я вздрогнула, когда его губы вдруг сомкнулись чуть крепче — лёгкий, почти дразнящий укус впился в шею. Он сделал это осторожно, но так, что дрожь прошла по всему телу. Я судорожно вдохнула, закусила губу, чтобы не вырвался стон. Он тут же скользнул языком по тому месту, где укусил, смягчая жжение, и снова оставил мягкий поцелуй, будто извиняясь и одновременно утверждая право на мой страх и моё желание.
Он двигался ниже, к ключице, и снова прижался — сначала горячо, влажно, потом зубы едва ощутимо скользнули по коже. Второй укус был чуть сильнее, и я не выдержала — вырвался тихий, дрожащий звук, половина из которого была стоном, половина — протестом. Его губы изогнулись в лёгкой улыбке, я это почувствовала.
— Никогда не думала, что запрет может быть таким... заманчивым? — прошептал он прямо в ухо, и его слова дрожью прошли по телу.
Каждое прикосновение было тщательно продумано — одновременно властное и трепетное, и я ощущала, как подчиняюсь. В груди закрутилась ещё более острая смесь волнения и опасности, будто каждая клетка кричала одновременно: «отступи» и «останься».
Он продолжил :
— С каждым твоим движением, каждой реакцией... ты всё больше становишься моей. — прошептал он, оставляя новый след прямо на изгибе плеча.
Его пальцы крепче сомкнулись на затылке, удерживая мою голову, не давая ни шагу отвести взгляд, поцелуи чередовались с мягкими, но настойчивыми укусами, каждый раз всё более требовательно, словно отмечая моё подчинение. Тёплое дыхание касалось кожи, заставляя тело дрожать от напряжения и желания. Я теряла контроль, ощущая, как каждая ласка и каждый укус оставляют на мне свой след — метку его притяжения. Глаза невольно закрылись, а в груди закрутился водоворот эмоций: страх, возбуждение, желание... и я больше не знала, хочу вырваться или раствориться в нём полностью.
И вдруг я резко вдохнула, пытаясь найти хоть каплю силы сопротивления. Приоткрыла глаза сказала почти шёпотом, но в них звучала и тревога, и протест, и вызов одновременно.
— Дон... — я сделала глубокий вдох, сердце бешено стучало, — я замужем. Ты не можешь...
Его губы на мгновение замерли на моей коже. Медленно он поднял голову, встречаясь со мной взглядом на одном уровне, словно хотел прочесть правду прямо в моих глазах. Уголки губ едва заметно дернулись в полуулыбке, играя на грани удивления и вызова.
— Замужем... — прошептал он, голос тихий, с опасной игривостью. — И что ты думаешь, Луна, что это остановит меня? — Сделав короткую паузу, он добавил, едва касаясь меня взглядом: — Игра становится ещё интереснее... сможешь ли ты устоять перед соблазном?
Мой разум кричит, что это неправильно, нельзя — "я замужем!" — а тело... тело требует его, каждой клеткой, каждым вздохом. Я не отрывала взгляд от его тёмных глаз, и в них казалось, отражался весь мой внутренний ад, каждое сомнение, каждое желание, каждое запретное чувство, которое я пытаюсь подавить.
— А если я попробую устоять... — прошептала я, прикусив губу, чувствуя, как внутри всё пылает. — сможешь ли ты это вынести, Дон?
— Вынести... сможешь ли ты вынести? — тихо, с лёгким приподнятием брови, словно проверяя меня, проговорил он. — Твой разум кричит "нет", но тело уже давно сказало "да". – губы слегка изогнулись в улыбке, а в карих глазах мелькнула тёмная искра, будто он читает каждое моё сомнение. — Я твой личный дьявол, — добавил он, и его голос стал ещё мягче, с едва уловимой ухмылкой, — а ты... ты уже в моём аду. И поверь, отсюда не выбраться.
Я дрожала, но не отступала, ловя каждое его движение. Не отрывая взгляда от его темных глаз, я тихо, дерзко произнесла:
— Может, ты и дьявол... — слова застряли между дыханием, — но это не значит, что ты можешь меня подчинить себе.
В следующую секунду он резко схватил меня за горло. Пальцы сжимали с ощутимой силой, и я замерла, не смея отвести взгляд — его карие глаза были напряжённые, глубокие, словно хотели вытянуть из меня всю правду. Голос звучал низко, властно, почти приказом, когда он склонился к моему уху:
— Скажи мне, Луна... ты любишь его?
Я застыла, сердце бешено колотилось, мысли перепутались в беспорядочный клубок. Я не люблю его... — правда прозвучала слишком ясно, но тут же нахлынуло чувство вины: я замужем... нельзя... нельзя поддаться этой слабости. Тело предательски дрожало, тянуло к нему, каждая клетка требовала его, вопя о желании, которого нельзя допустить.
Внутри меня разразился ураган, где страх сталкивался с жаждой, разум боролся с телом, а сердце рвалось подчиниться. Я молчала, не в силах выбрать одно слово, одно движение — всё противоречия сжимались в груди, оставляя лишь дрожь и немое напряжение.
Он слегка скривил губы, в которых промелькнула хитрая улыбка, будто он уже предугадывал мои мысли:
— Я так и знал... — его голос тихий, с опасной уверенной ноткой, — ты не любишь его.
Я внезапно попыталась сдвинуться, оттолкнуть его руками, хоть чуть-чуть освободиться, но он лишь сильнее прижал меня к себе. Его пальцы сжали горло ещё крепче, другой рукой он держал меня так, что я чувствовала себя полностью в его власти. Губы скользнули к моим ключицам, оставляя поцелуи, иногда слегка прикусывая; дыхание жгло кожу. Я пыталась собрать мысли в кучу, сосредоточиться, но они путались: «Он опасен... он не остановится... а я хочу его... я не могу... нельзя...»
Он продолжил:
— Сопротивляйся сколько хочешь, Луна... — тихо, властно. — Но ты уже здесь, в моих руках, и ты моя. И твой муж не сможет остановить меня — для меня он всего лишь преграда, и я сотру её с пути, если захочу.
В самый разгар этого близкого, опасного момента, когда дыхание почти смешалось и сердце билось как бешеное, раздался резкий, пронзительный звонок телефона.
Дон дернулся, его губы сжались в тонкую линию, глаза мгновенно потемнели от раздражения. Карие зрачки сжались, а челюсть напряглась, словно звонок вторгся в его личное пространство.
— Чёрт... — пробурчал он сквозь зубы, и я уловила в голосе одновременно злость и вынужденную необходимость.
Он медленно отпустил моё горло, только слегка удерживая мою руку на своём плече, и я почувствовала, как напряжение медленно уходит из тела. Сердце всё ещё колотилось, но уже с другим ритмом — ритмом облегчения.
Он развернулся и направился на первый этаж за телефоном, а я сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как тело постепенно отпускает напряжение, Этот звонок, стал для меня спасением.
Я вышла следом за ним. Подойдя к лестнице, прислонилась к перилам, стараясь остаться незаметной, и одновременно ловила каждое его движение: как сжимались пальцы на телефоне, как слегка напрягалась челюсть, как взгляд блуждал по комнате, оценивая пространство вокруг.
Разговор по телефону завершился, и Дон поднял взгляд с телефона на меня. Его карие глаза были тяжёлыми, полными злости, но в них сквозила едва заметная тревога — странное сочетание раздражения и беспокойства, которое мгновенно заставило меня напрячься.
— Собирай вещи, — произнёс он твёрдо, почти командным тоном. — Через полчаса улетаем.
Я на мгновение застыла, удивлённо подняв брови, но старалась сохранять спокойствие и уверенность:
— В... в смысле... куда? — спросила я, чуть наклонив голову, голос ровный, несмотря на неожиданность.
Он начал подниматься по лестнице, не отводя взгляда:
— Нет времени объяснять. Бери, что тебе нужно, переоденься, и выходим.
Я резко приподняла подбородок, глаза вспыхнули огнём, и голос прозвучал твёрдо:
— Слушай, а ты часом не потерялся? — рявкнула я, — Что за приказы такие? Я не обязана выполнять все твои прихоти и по зову лететь с тобой, понял?
Он остановился на ступени и резко повернулся ко мне. Взгляд стал таким тяжёлым и злым, что у меня перехватило дыхание. Карие глаза потемнели, челюсть напряглась до предела.
— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — его голос прозвучал жестоко и зло, каждое слово резало воздух, давя так, что по коже побежали мурашки. — Если я сказал, значит так и будет. Полчаса. Либо идёшь сама, либо я сам потащу тебя.
Он шагнул выше, ещё раз сверля меня взглядом, и скрылся в гардеробной, оставив после себя тяжёлое, гнетущее напряжение.
Я сжала кулаки и, процедила сквозь зубы:
— Нет. Я никуда не поеду. Заруби себе на носу.
Дверь гардеробной распахнулась, и он вышел уже полностью одетый — чёрный костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая каждое уверенное движение. Но больше всего бросались в глаза его глаза — злые, жестокие, готовые вспыхнуть в любую секунду.
— Я сейчас с тобой играться не буду, — голос его был низким, угрожающим, без единой капли терпения. — Не хочешь собираться — поедешь так.
Прежде чем я успела возразить, он подошёл вплотную, одним рывком закинул меня на плечо, словно я ничего не весила, я ударила его по спине кулаком, но он даже не шелохнулся, не замедлил шага.
С тяжёлой поступью он спустился вниз по лестнице, распахнул дверь и вышел во двор. Машина уже стояла готовая к отъезду. Он решительно открыл дверь, усадил меня внутрь, словно мешок, и захлопнул её так, что стекло дрогнуло.
Через секунду сам оказался за рулём, завёл двигатель и, не сказав больше ни слова, вырулил со двора.
Машина рванула с места так резко, что меня вжало в кресло. Он вдавил педаль в пол, и стрелка спидометра мгновенно поползла вверх. Улицы за окнами сливались в сплошной поток огней и теней, мотор рычал, а руль в его руках казался продолжением его силы и ярости.
Я сидела, сжимая подлокотник, но вместо страха меня разъедала злость — глухая, удушающая.
— Ты совсем охренел?! — сорвалось у меня сквозь шум двигателя. — Думаешь, можешь таскать меня, как вещь?!!
Я ударила ладонью по панели, он резко дёрнул руль, едва не задев машину, и на миг повернул ко мне голову. Взгляд был пылающим, злым до предела, он ударил ладонью по рулю так, что я вздрогнула.
— Угомонись! Ты понятия не имеешь, что происходит! Я сказал все потом!
Я тяжело выдохнула, заставляя себя смириться, хотя внутри всё кипело. Скорость росла, машину бросало на поворотах. Холодный страх пробежал по позвоночнику, но вместе с ним поднималось яростное, обжигающее бешенство.
Машина резко замедлилась и вскоре остановилась у маленькой взлётной полосы, где уже ожидал его самолёт. Рядом стоял Рикардо — высокий, напряжённый, взгляд устремлён прямо на Дона.
Мы вышли из машины. Ветер играл волосами, шум мотора постепенно утих. Я задержала дыхание, наблюдая, как между ними завязалась бурная, почти яростная перепалка. Их голоса то повышались, то опускались в угрожающие шёпоты, каждый жест был напряжённым, каждое движение — словно проверка силы и воли.
Я стояла в стороне, ощущая странное притяжение к этой сцене, глаза следили за каждым поворотом головы, каждым сжатием кулака, каждым вздохом.
В какой-то момент Дон резко повернулся ко мне и твёрдо, но не грубо, схватил меня за руку. Его пальцы обхватили мою ладонь так, что я почувствовала уверенность и силу, но без давления.
— Идём, — сказал он тихо, почти шёпотом, но с таким намерением, что возражения казались бессмысленными.
Мы шагнули к самолёту. Подъёмная трапа слегка скрипнула под нашими ногами. Дон держал мою руку, направляя меня, и каждый его шаг излучал уверенность и контроль.
Рикардо недолго оставался на земле — вскоре он последовал за нами, его шаги были быстрыми и уверенными, но напряжение в теле выдавало готовность к любому развитию событий. Мы поднялись по трапу, и я подняла взгляд, пытаясь осознать происходящее.
В салоне самолёта уже сидела Валерия. Когда её взгляд встретился с нашим, на её лице мелькнула лёгкая улыбка облегчения — она явно ждала нас и была рада, что мы наконец прибыли.
Дон аккуратно усадил меня в кресло и сел рядом. Его рука мягко легла на мою, нежно и ласково обхватывая её, я ощущала тепло его прикосновения, и внутри постепенно рассеивалось напряжение.
Рикардо подошёл к Валерии и тихо сел рядом с ней. Между ними и Доном уже не было напряжения — бурная сцена на взлётной полосе осталась позади, но тишина в салоне сохранялась. Никто не говорил ни слова, каждый был погружён в свои мысли, словно обдумывая происходящее и готовясь к вылету.
Самолёт мягко зашевелился, двигатель завёлся, и мы начали движение по взлётной полосе. Скорость росла, а огни полосы за окном вытягивались в длинные, размытые линии, словно светлячки, мчащиеся в темноте. Сначала самолёт едва покачивался, но затем почувствовался лёгкий толчок — колёса оторвались от земли, и мир под нами начал постепенно удаляться.
Дома, машины, огни улиц — всё становилось меньше и мельче, пока не превратилось в крошечные точки, едва различимые в ночной тьме.
Мы сидели в полной тишине. Дон всё так же мягко держал мою руку, пальцы его обхватывали мою ладонь с необыкновенной нежностью, и я ощущала тепло этого прикосновения, которое успокаивало и одновременно вызывало внутреннее напряжение. Я совершенно не понимала этого чертова дьявола: иногда он играет со мной, заставляя меня то дрожать, то смеяться, затем вдруг проявляет настоящую заботу, потом выворачивает мою душу наизнанку криками и властью, а теперь снова — спокойный, тихий, почти ласковый, просто гладит мою руку. Что, черт возьми, у него в голове? Как можно быть одновременно таким опасным и таким... мягким?
Я слегка наклонила голову, наблюдая за Валерией, она внимательно смотрела в окно и так же погрузилась в свои мысли.
Глубоко вздохнув, чувствуя, как тепло его руки слегка успокаивает бурю внутри меня, но желание понять ситуацию перевешивало. Решив нарушить тишину, я тихо, но уверенно спросила:
— Куда мы всё-таки летим?
Дон на мгновение поднял взгляд, карие глаза встретились с моими. В его взгляде было что-то спокойное и уверенное, словно он заранее предугадывал мой вопрос.
— В Грецию, — ответил он тихо, ровно, но с той самой твердой уверенностью, которая не оставляла выбора.
Мои веки становились всё тяжелее, дыхание замедлялось, и тело искало опору. Я невольно оперлась головой на его плечо, он повернул голову и увидел, что я засыпаю. Его рука уже нежно обхватывала мою ладонь, а теперь он осторожно поднял её, аккуратно подбирая мою голову и прижимая её к себе на грудь.
Он начал мягко гладить мои волосы, обнимая меня. Тепло его тела проникало глубоко, согревая и успокаивая, а напряжение дня постепенно уходило, мои мысли растворились, я погрузилась в сладкий, мягкий сон.
Спустя несколько часов
Я проснулась от мягкого, тихого шепота:
— Пора просыпаться... мы приземлились.
Открыв глаза, я обнаружила, что моя голова лежит на его груди, а он нежно обнимает меня. Я ещё не до конца пришла в себя после сна и не понимала, что вообще происходит. Подняв взгляд, я увидела, что Валерия тоже только проснулась — её глаза были полусонные, лицо ещё расслабленное, как у меня.
Дон аккуратно встал, его рука обхватила мою ладонь, и он помог мне подняться, мы направились к выходу из самолёта. Рикардо тем временем помог Валерии, они пошли следом за нами.
Мы вышли из самолёта и сразу ощутили тёплый летний воздух Греции. Солнечные лучи только начинали заливать взлётную полосу, мягко играя на белых поверхностях самолёта и на асфальте. Лёгкий ветер трепал волосы, принося с собой запах моря и свежести, смешанный с ароматом трав, растущих вдоль дороги.
Я моргнула, привыкая к яркому свету, а Дон всё так же держал мою руку, ведя меня к машинам, припаркованным неподалёку. Рикардо шёл рядом с Валерией, поддерживая её и одновременно оценивая пространство вокруг.
За нами вышли охранники — высокие, сдержанные, с серьёзными взглядами. Они молча подошли к двум машинам и заняли свои места.
Дон аккуратно открыл передо мной дверь, я села, и он тут же последовал, закрыв её за собой. Рикардо с Валерией обошли машину он усадил её рядом со мной, после этого они с Доном заняли свои места на переднем сиденье.
Он завёл двигатель, и машина плавно тронулась с места, мы с Валерией обменялась взглядом, и этот взгляд был полон тихого ужаса и недоумения. Мы словно пытались понять друг друга без слов: «Что вообще происходит?», — говорили наши глаза. Никаких объяснений, только молчание и внутреннее напряжение, смешанное с лёгким страхом и раздражением, машина петляла между зелёными холмами, открывая виды на белоснежные дома и синее море вдали, а мы, сжимая подлокотники, продолжали переглядываться
Вскоре показался отель — белое здание с серыми ставнями и цветущими террасами. Дон аккуратно притормозил, и машина плавно подъехала к входу.
Я и Валерия невольно улыбнулись друг другу и сразу же завалили их вопросами:
— Стоп, а вы нас на отдых привезли?
— Серьёзно? Что происходит? — переспросила я, морщась от лёгкого недоумения.
Дон и Рикардо вздохнули, обменялись взглядом и почти одновременно ответили:
— Ну... отчасти, — произнёс Дон тихо, с лёгкой улыбкой.
— Отчасти, — повторил Рикардо, словно подтверждая, что что-то всё же скрыто.
Дон и Рикардо направились к ресепшену, и я обратилась к Валерие:
— Ладно, шутки шутками, но походу это нифига не отдых, у них там что-то произошло, он так наорал на меня, что мне хотелось его задушить, — обижено и раздражено говорила я.
— Та, я это тоже поняла, — ответила она и засмеялась, — но надо же их как-то подкалывать.
Они переговорили с администратором, получили ключи и помахали нам рукой, приглашая идти к лифту следом за ними, Мы с Валерией синхронно закатили глаза и, обменявшись едва заметной улыбкой, последовали за ними к лифту.
Мы с Валерией только успели окинуть взглядом квартиру, как Дон и Рикардо повернулись к нам.
— Нам нужно решить кое-какие дела, — сказал Дон спокойно, но твёрдо. — Через пару часов вернёмся.
Я тут же вскакиваю:
— В смысле «дела»? А что нам делать?! Сидеть здесь и уставиться в стену? — размахиваю руками, недовольство буквально фонит.
Валерия тут же подхватила:
— Да! Мы хотим выйти! Прогуляться! Почувствовать Грецию на своей коже, а не через окна! Хотим съездить в торговый центр!
Рикардо, сложив руки на груди, медленно вздохнул:
— Не думаю, что это хорошая идея. Это... небезопасно.
— Ах, так значит мы опасны? — саркастично подхватываю я. — А то, что вы таскаете нас как чемоданы, это безопасно?
Валерия смеётся и подмигивает:
— Ну, хотя бы по-человечески с нами обращались, а то так прямо в сумку положили бы.
Дон с Рикардо переглянулись, и Дон устало вздохнул:
— Ладно... слушайте. Вы можете выйти, но только с охраной.
— С охраной? — я подняла брови. — И что, как в тюрьме будем гулять?
— И ещё, — вмешался Рикардо, — каждая из вас получит банковскую карту. Деньги на всё необходимое.
— Главное, — добавил Дон, слегка напрягшись, — не убегайте далеко. Через пару часов возвращаемся сюда.
— Конечно, конечно... — протянули мы с Валерией в унисон, закатив глаза. — Мы же такие непослушные дети, которым нужна карточка и охрана.
Валерия усмехнулась:
— Будем как «элитные туристки» — с телохранителями и картами.
Мы переглянулись и не смогли удержаться от смеха, предвкушая предстоящую прогулку.
Рикардо вынул из кармана аккуратную кожаную карту и протянул её Валерии:
— Твоя, — сказал он спокойно, но с лёгкой улыбкой.
Дон, не отрывая взгляда от меня, сделал то же самое и протянул мне карту:
— А это тебе. На всё, что понадобится.
Я взяла её, чувствуя тепло его руки, и коротко кивнула, ещё раз осознавая, что в его спокойной, почти ласковой манере скрывается вся его сила и контроль.
Валерия тоже улыбнулась, сжимая карту в ладони, и мы обе одновременно посмотрели на Дона и Рикардо, словно говоря без слов: «Ладно, признаём, мы под их контролем... но хоть с удобствами».
После того как Дон и Рикардо обменялись коротким взглядом и направились к выходу из номера, мы остались вдвоём с Валерией.
Я только вздохнула и, не удержавшись, начала возмущаться:
— Да посмотри на меня! — чуть приподняв руки. — Я даже не переоделась, а этот придурок затолкнул меня в машину! А я все ещё в этих шортах и футболке, в которых мы пытались сбежать...
Валерия еле сдерживала смех, закатив глаза:
— Ох, Катя... ну что ж, значит, будем осваивать Грецию в «боевом» наряде. Ничего, потом поедем купим что-нибудь получше, — подмигнула она.
Я провела рукой по волосам, всё ещё раздражённо кивая:
— Ну да, конечно... — я закатила глаза и вздохнула, — Они ведут себя так, будто мы их марионетки! Решают всё за нас, таскают по Сицилии и Греции, а мы должны молча соглашаться!
Валерия кивнула, слегка усмехнувшись:
— Абсолютно верно. Они сами решают, куда мы едем, что делаем... а мы просто наблюдаем. Меня это бесит не меньше тебя.
Я тяжело вздохнула, глядя на неё:
— Придётся мириться... или придумать, как им слегка намотать нос.
Валерия прищурилась, будто мгновенно поняла мою мысль, и с лёгкой ухмылкой кивнула:
— Ладно, тогда давай посмотрим, как можно им слегка намотать нос.
Мы переглянулись, улыбнулись друг другу и направились к машине, за нами шли трое охранников, тщательно наблюдая за каждым нашим шагом, готовые вмешаться при малейшей необходимости.
Мы подъехали к торговому центру, и как только двери распахнулись, мы с Валерией буквально вырвались вперёд, словно освободились из тюрьмы. Лёгкий летний ветер гонял волосы, а внутри уже слышался гул покупателей и мерцание витрин.
Первым делом я потянулась к аптеке на первом этаже. Купила таблетки, быстро выпила их, мы направились гулять дальше по магазинам
Я наконец-то переоделась — лёгкий белый комбинезон садился идеально, подчёркивая фигуру и создавая ощущение свежести и свободы. Валерия выбрала чёрные джинсовые шорты и белый топ — простой, но стильный комплект, идеально подходящий для жаркого греческого дня.
Мы шли от одного магазина к другому, хохоча и перебивая друг друга на каждом углу. Витрины с одеждой манили яркими тканями, мы меряли платья, примеряли сумки, обувь, накладывали на руки сияющие браслеты и кольца, словно на нас падал свет собственной роскоши.
Косметика в магазинах вызывала восторг — мы смеялись, пробуя помады, тени, ароматные кремы, обсуждая цвета и текстуры. Каждый раз, когда что-то особенно нам нравилось, мы тут же хватали и бросали в пакеты, которые несла за нами охрана. Несчастные мужчины шли за нами, тяжело дыша и покачивая пакетами, словно это был марафон с тяжёлыми грузами, но они молчали, покорно таща всё, что мы выбирали.
Мы с Валерией смеялись, перебирая очередные вещи, когда наши взгляды встретились — и тут же загорелись одной мыслью: маленький бунт.
— Слушай, — шепнула я, едва касаясь её плеча, — а если мы притворимся, что идём выбирать дальше, а сами тихонько свернём куда нибудь? Пускай поволнуются и поищут нас.
Валерия кивнула, хитро улыбаясь:
— Точно! Они ведь следят, но не постоянно. Давай сделаем вид, что идём за очередной покупкой, а сами поднимемся наверх.
Мы договорились: как только охранники отвлекутся на витрины и продавцов, мы слегка ускорили шаг, не теряя виду, что идём по маршруту, но тихонько свернули к эскалатору, поднялись на самый верхний этаж и оказались у маленькой уютной кофейни.
Сели за столик у окна, заказали кофе и, наконец, позволили себе расслабиться, мы с Валерией тихо переглядывались, ощущая эту маленькую победу — свободу на пару часов.
Мы устроились поудобнее, держа в руках тёплые чашки кофе. Шум ТЦ остался внизу, а здесь, на верхнем этаже, в маленькой кофейне, царила почти домашняя тишина. Я вздохнула и, наконец, позволила себе немного расслабиться.
— Чёрт, — начала я, опустив взгляд на кофе, — всё это... словно мы в плену, — тихо, почти шёпотом. — Сначала таскал нас по Сицилии, теперь по Греции... и всё по его правилам. Как будто это какой-то сон, а не реальность. Я до сих пор не могу поверить, что мой отпуск, который должен был пройти весело и спокойно в Италии с тобой и бабушкой, обернулся в этот безумный водоворот событий, где мы словно пешки в чужой игре.
Валерия кивнула, слегка усмехнувшись:
— Знаю, Катя... Я это чувствую так же. С ними невозможно предугадать ни шаг, ни настроение.
Я медленно подняла взгляд на неё, собираясь с мыслями.
— Знаешь, я... — на мгновение замялась, сердце билось быстрее, — я не знаю, как это сказать... Но я должна признаться. Я... начинаю понимать, что испытываю к Дону. Дон... он... он похитил нас, запер на этой Сицилии, Иногда мне хочется кричать от злости, от того, как он решает всё за меня, от того, как он врывается в мою жизнь и переворачивает её с ног на голову. А потом... потом он улыбается, шепчет, касается, смотрит, и вся эта жестокость превращается в магнетическую силу, которая тянет меня к нему. Я хочу убежать, боюсь, а сердце рвётся к нему.
Я провела пальцами по краю чашки, пытаясь собраться с мыслями:
— Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый звук его голоса... всё оставляет след во мне. Я чувствую его во всём: запах, движения, силу, и это одновременно завораживает, пугает, сжимает грудь. Иногда мне кажется, что я уже не я, что моё сердце не принадлежит мне, а ему.
Я чуть дрогнула, дрожь пробежала по телу, воспоминания накатывали, вчера — его поцелуи, лёгкий укус, как он сжимал меня за горло... это странное сочетание боли и желания, которое пульсировало в моей крови.
— И знаешь... я понимаю, что привязалась к нему. Сильнее, чем могу себе признаться. Но есть границы, через которые нельзя переступать. Я замужем. Я должна держать себя в руках, — голос дрожал, и я чуть прикрыла глаза, чтобы спрятать это внутреннее сражение. — Каждая клетка во мне тянется к нему, но разум кричит: «Стой, нельзя!» И я... я не могу это остановить. Не хочу? Даже если страшно, даже если иногда хочется кричать... я хочу быть рядом.
Она внимательно слушала меня, улыбаясь и глубоко задумавшись, сказала:
— Слушай... я тоже совершила ошибку...
Я подняла бровь и окинула её непонимающим взглядом, словно говоря: «Продолжай».
— Мы переспали.
Мои глаза расширились от удивления, а внутри загорелся огонь:
— Что? В смысле? С кем? С Рикардо? — вырвалось у меня.
— Нет, блин, с дедом Морозом! С Рикардо! — закатила она глаза, словно это было совершенно очевидно.
Я всмотрелась в её лицо, глаза горели любопытством, облегчение и лёгкая радость вдруг заполнили меня:
— Ну вот, значит, не только у меня вся эта сумятица в голове, — засмеялась я, слегка ударяя Валерию по плечу. — А то я уже думала, что со мной что-то не так, а теперь немедленно рассказывай как это произошло! Расскажи всё, от начала до конца! — попросила я, не в силах сдержать поток вопросов.
POV Дон
Я сидел за длинным столом переговорной, напротив меня — команда IT-специалистов и юристов, лица которых отражали смесь тревоги и концентрации. На столе были расставлены ноутбуки, документы, мониторы показывали строчки кода, графики и тревожные оповещения о сбоях в системе. Каждая минута промедления могла стоить миллионы.
Ситуация была крайне напряжённой: кибератака на наши серверы была тщательно спланирована. Несанкционированный доступ уже парализовал часть финансовой системы компании, блокировал внутренние базы данных и пытался похитить конфиденциальную информацию о клиентах и партнёрах. Один неверный шаг — и наши контракты, счета и личные данные миллионов людей могли оказаться в руках конкурентов или хакеров.
Я понимал, что отвлекаться нельзя. Каждый взгляд, каждое движение здесь были критически важны. Сердце колотилось, но разум оставался на пределе концентрации. И всё же, когда на столе завибрировал телефон, я мгновенно узнал номер охраны девушек.
— Чёрт... — выдохнул я, мгновенно схватив трубку. — Нужно взять.
Рикардо, сидящий рядом, мгновенно уловил сигнал. Его взгляд стал острым, словно нож, все мышцы напряглись: он понял, что сейчас может произойти настоящий пиздец.
— Дон... — голос охранника дрожал, и это дрожание заставило кровь стынуть в венах, — мы... мы их потеряли...
Сердце сжалось, гнев вспыхнул мгновенно, сдавливая грудь:
— Что значит «потеряли их»?! — взревел я, так, что, казалось, стены офиса задрожали, а эхо ударило по стеклам, — это две маленькие, хрупкие девушки! Как вы могли быть такими идиотами?!
В комнате повисла гробовая тишина. Все глаза устремились на нас, на меня, на Рикардо, который сжался на стуле, пальцы скручивались на колене, напрягаясь, готовый к действию.
— Вы понимаете, что если с ними что-то случится, я уничтожу вас всех?! — выкрикнул я, голос разлетался по переговорной, слышно было, наверное, на каждом этаже здания. Я чувствовал, как адреналин заполняет всё тело: мысли острые, как ножи, разум кричит действовать, а злость сдавливает грудь, заставляя сердце биться сильнее.
Охранник заикался, пытаясь оправдаться, но слова не доходили. Я стиснул зубы, переводя бешеную ярость в холодную концентрацию. Каждое прикосновение к документам, каждый взгляд на экраны теперь был обострён до предела.
Я снова взглянул на команду. Мониторы мигали предупреждениями: попытки взлома банковских транзакций, сбои в облачных базах данных и странный трафик на внутренних серверах. Если бы мы не вмешались немедленно, можно было бы потерять миллиарды евро, доверие клиентов и контроль над всем бизнесом.
— Слушайте все, — начал я ровно, но сжатые зубы выдавали напряжение, — ситуация с серверами критична. Кибератака уже проникла в ключевые узлы. Если мы не восстановим контроль в ближайшие минуты, злоумышленники смогут перехватить конфиденциальные данные наших клиентов, вывести деньги с корпоративных счетов и заморозить работу всей финансовой инфраструктуры. Мониторы — следите за трафиком, аналитики — проверяйте подозрительные подключения. Но любая паника недопустима. Мы контролируем ситуацию, пока — временно — вынужден приостановить основное обсуждение.
Я перевёл взгляд на Рикардо:
— Рикардо, — тихо сказал я, сквозь сжатые зубы, — выезжаем.
Он мгновенно встал, весь напряжённый, готовый действовать. В его глазах отражалась та же буря эмоций, что и во мне: злость на охрану и понимание, что сейчас каждая секунда решает всё.
Мы вылетели из офиса, почти не говоря ни слова. Лифт, коридоры, двери — всё пролетело, словно в замедленной съёмке. Я слышал только стук собственных шагов и гул мотора служебного автомобиля внизу.
— Быстро! — рявкнул я, когда мы забрались в машины.
Рикардо сел рядом, глаза не отрывались от дороги и зеркал. Охрана распределилась вокруг нас, словно плотное кольцо, я вжал ногу в педаль, и мотор ревом ответил на моё желание — машины рванули с места, взлетая по асфальту. Скорость была сумасшедшей, почти неуправляемой, но каждая мышца, каждое движение рук и взгляд — точны до миллиметра. Мозг обрабатывал каждую информацию: возможные маршруты, альтернативные пути, лестницы, лифты, скрытые входы. Я представлял себе каждый шаг, который могли сделать они, и каждая мысль заставляла кровь гореть в венах.
Рикардо рядом уловил напряжение, его серые глаза мгновенно фиксировали малейшие изменения: машины впереди, пешеходы, повороты, знаки.
Адреналин сжимал грудь, дыхание стало резким и прерывистым. Я вспоминал Катерину и Валерию, их лёгкие шаги в ТЦ, смех, взгляд, полный дерзости и неповиновения. Они пытались играть со мной, но это игра с огнём. Моё сердце сжималось от гнева и тревоги одновременно: я не мог позволить им сбежать.
Каждое мгновение — вечность. Каждое движение на дороге приближало нас к торговому центру. Я ощущал, как воздух проносится мимо, ветер бьёт в лицо, мотор ревёт под ногами. Мысли путались, но разум работал безупречно: «Где они могли свернуть? На каком этаже? В какой магазин? Сколько времени прошло с того момента, как мы вышли?».
Вокруг нас охранники держались безупречно, подстраиваясь под мои манёвры, их лица холодны, но я чувствовал напряжение в каждом жесте, в каждой мышце.
Мы влетели в торговый центр, словно ураган. Рикардо рядом, глаза сужены, каждое движение координировалось молниеносно.
— Разбегаемся, — рявкнул я охране, и они словно один механизм, мгновенно рассыпались по этажам, коридорам, между магазинами. Я слышал лишь быстрые шаги, гул лифтов, шум открывающихся дверей и еле различимые голоса покупателей, которые даже не догадывались, что творится настоящее напряжение.
Мы с Рикардо бросились вслед за ними, бегая между магазинами, заглядывая за прилавки, в примерочные, под лестницы. Сердце стучало бешено, адреналин заполнял каждую клетку — с одной стороны гнев, с другой — страх, что могли упустить их на мгновение.
— Где они?! — шептал я, ускоряя шаг, бросая взгляд на Рикардо. Его глаза горели не меньше моих, и я понимал: он тоже ощущает этот сдвиг в пространстве, этот момент, когда время словно замедляется.
Мы поднимались на этаж за этажом, охрана старалась держаться поблизости, но девушки умудрялись оставаться невидимыми. Я крутил голову, метался глазами, наблюдая за каждым движением людей вокруг, ловя любую деталь, любой звук, который мог выдать их местоположение.
И вдруг. На самом верхнем этаже, у маленькой кофейни, я увидел их.
POV Катерина
Я смеялась над очередной шуткой и репликой Валерии, крутя в руках уже пустую чашку кофе, когда вдруг за спиной раздался громкий, пронзительный голос:
— Какого чёрта вы тут делаете?!
Я вздрогнула от испуга, пальцы нервно сжали фарфор. Медленно обернувшись, увидела Дона и Рикардо. Они стремительно приближались к нам: запыхавшиеся, с чуть растрёпанными волосами, тяжёлым прерывистым дыханием и глазами, в которых горели ярость и злость.
Я изогнула бровь, изобразив удивление, и с милой улыбкой протянула:
— Боже, мальчики, что с вами случилось? Почему вы такие запыхавшиеся?
Лера тут же подхватила мою игру и, сияя улыбкой, добавила:
— А вы разве не видите? Мы кофе пьём.
— Кофе? — Рикардо усмехнулся, но его голос дрогнул от злости. — Мы весь центр на ноги подняли, а вы тут сидите и смеётесь.
Дон шагнул ближе, наклонился так, что его взгляд прожигал насквозь:
— Почему вы сбежали от охраны?! Ненормальные, что ли?! — его голос сорвался на крик.
Рикардо сжал кулаки, выдохнул сквозь зубы:
— Мы думали, с вами что-то случилось.
Дон ударил ладонью по столу, чашки дрогнули:
— Никогда больше так не делайте. Я ясно сказал?
Мы с Валерией переглянулись, едва сдерживая улыбку.
— Ну а что, — протянула я мягко, поднимая бровь, — они же за нами таскаются, даже посплетничать нормально не дают.
Валерия подхватила, усмехнувшись:
— Как собаки: всё подслушают, а потом бегут вам докладывать.
Мы одновременно встали из-за стола, поправив волосы и взяв сумочки. Я улыбнулась почти невинно:
— Вот мы и решили от них сбежать. Просто кофе выпить.
Валерия достала из сумки банковские карты и протянула Рикардо с лёгкой насмешкой:
— А вот и ваши карты. Правда, они «немного» опустошились, но вы же не станете слишком сердиться?
Мы обе синхронно хлопнули ресницами, изображая беззащитность и милое удивление.
Дон и Рикардо молча переглянулись. Их взгляды метались между нами и картами, в глазах — смесь ярости и неверия. Несколько секунд они просто смотрели, будто не верили в наше спокойствие. Потом Дон тяжело выдохнул, опуская плечи, а Рикардо сжал челюсть, но голос его стал ровнее:
— Всё. Хватит. Мы едем домой.
Я с Валерией обменялась быстрым игривым взглядом. Я улыбнулась, словно это была наша победа:
— Ну, мы, в принципе, уже нагулялись... Так что да, давайте.
Валерия добавила:
— Только не забудьте захватить наши покупки.
Дон медленно провёл ладонью по лицу, словно стараясь унять закипающий внутри гнев. Его глаза метнули в нашу сторону стальной взгляд, но уголки губ дрогнули — то ли от усталости, то ли от того, что он понимал: спорить с нами сейчас бесполезно.
— Вы когда-нибудь доведёте меня, — тихо процедил он, но уже без прежнего крика.
Рикардо же не сводил с нас взгляда, будто пытаясь угадать, где именно кроется подвох. Он тяжело выдохнул, поправил пиджак и, наконец, хрипло бросил:
— Поехали. Пока вы ещё чего-нибудь не натворили.
В их глазах оставался гнев, но поверх него проступило странное смирение — то ли разочарование, то ли усталость. Я чувствовала, что они не отпустили ситуацию, просто перенесли разговор «на потом».
Мы с Валерией улыбнулись ещё шире, будто и не заметили этой внутренней бури, и, хлопнув ресницами, направились к выходу.
Через минут 20 мы прибыли в номер. Дон и Рикардо подошли к двери:
— Мы закрываем вас здесь, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Охрана остаётся за дверью, а нам нужно ехать дальше, решать свои дела.
Мы переглянулись с Валерией, и на наших лицах заиграла улыбка. Как только они ушли, мы разразились смехом, хлопнув друг друга по ладошкам с ощущением маленькой, но значимой победы.
Не говоря ни слова, мы завалились на двухспальную кровать, и обнявшись, позволили усталости взять верх. Глубокий, долгожданный сон поглотил нас мгновенно.