Глава 12. Клятва в лунном саду
Дверь скрипнула, нарушив напряженную тишину в главной зале. Все замерли: Дерок, вцепившийся в край стола так, что костяшки пальцев побелели; Умник, безучастно смотревший на тлеющие угли; Весельчак, Чихун, Шептун и Скромник, столпившиеся в тревожной кучке. На пороге стояли Белоснежка и Ворчун. Лицо девушки было бледным, но очищенным от слез, словно буря внутри нее утихла, оставив после себя холодную, твердую решимость. В ее руках был меч отца, и держала она его теперь не как реликвию, а как инструмент.
Она обвела взглядом всех собравшихся, и ее голос прозвучал на удивление ровно и громко, заполняя собой все пространство хижины.
—Я должна вам сказать правду. Всю правду.
И она начала говорить. Спокойно, без прикрас, она пересказала им то, что узнала от Ворчуна и что до этого поведали ей Духи. Историю падшего духа по имени Веспера. О буре, насланной намеренно. Об отравленном короле. О циничной, многолетней игре, где она была лишь пешкой. И о том, что теперь пришло время этой игре закончиться.
— Грядёт война, — заключила она, и в этих словах не было вопроса, лишь констатация сурового факта. — Война с существом, чья сила сравнима с силой самой природы. Мы будем сражаться не просто с армией. Мы будем сражаться с бурей, с холодом, с самой землей, что может обратиться против нас. Шансов… шансов почти нет. Это будет верная смерть для многих. Возможно, для всех.
Она сделала паузу, давая им осознать услышанное.
—Я поведу вас, если вы пойдёте. Но я не буду никого заставлять и ни в чём не буду винить, если вы останетесь. Этот лес… это место, куда она никогда не сунется. Он защищен. Здесь вы будете в безопасности. Вы сможете жить.
Последние слова повисли в тяжёлом, гнетущем молчании. Казалось, сам воздух застыл, не в силах вынести тяжести этого выбора. Минуту, что показалась вечностью, никто не издавал ни звука.
И это молчание взорвалось.
— ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА?!
Дерок рванулся вперёд, как тигр, сорвавшийся с цепи. Его лицо исказила гримаса чистейшей ярости. Он схватил Белоснежку за плечи и принялся трясти её с такой силой, что у неё затрещали кости, а голова беспомощно замоталась из стороны в сторону.
— Что у тебя в башке, принцесса?! Солома окончательно протухла?! Ты что там задумала, а?! КАК ты могла вообще ДОПУСТИТЬ мысль, что мы тебя бросим?! Что МЫ будем отсиживаться здесь, в безопасности, пока ты одна пойдёшь на убой?!
Он тряс её, не давая опомниться, выкрикивая слова, обжигающие, как раскалённое железо.
—Я был тем, кто вложил тебе в руки этот меч! Я! Не для того, чтобы ты им же себя и заколола, как жертвенную овцу! Я вложил его, чтобы ты ЖИЛА! Чтобы ты СРАЖАЛАСЬ!
Он вдруг отпустил её, и она, пошатнувшись, едва удержалась на ногах. Дерок отступил на шаг, тяжело дыша. Он провёл рукой по лицу, и с его губ слетела тихая, смущённая ругань. Уши его горели багровым румянцем.
— Чёрт… — прошептал он, уже спокойнее, глядя в пол. — Я… я же уже говорил тебе однажды. Что умереть на руках у красивой девушки… это лучший конец, о котором такой ублюдок, как я, мог бы мечтать. Так что… чёрт возьми, конечно, я иду с тобой. В огонь, и в воду, и в самый ад, если потребуется.
Его слова стали сигналом. Гномы, за исключением Умника, который всё это время стоял неподвижно, как изваяние, разом подняли свои кирки. Даже Простачок, сжимая свою короткую кирку, решительно кивнул.
— В семье своих не бросают! — прохрипел Ворчун, и в его голосе снова зазвучали привычные, но теперь такие нужные нотки. — За нашу принцессу! Блядь, порвём эту стерву!
— Порвём! — хором, с серьёзными, не по-детски взрослыми лицами, подхватили остальные.
И тут руку поднял Умник. Молчание воцарилось мгновенно. Старый гном медленно, с невероятным достоинством, подошёл к Белоснежке вплотную. Его мудрые, усталые глаза внимательно изучали её лицо.
— Дитя моё, — произнёс он тихо, но так, что было слышно каждому. — Я… я не смогу пережить вновь смерть своего ребёнка. Не смогу. Поэтому я иду с тобой.
Белоснежка не выдержала. Её стоическое спокойствие рухнуло. Слёзы снова брызнули из её глаз, но на этот раз это были слёзы облегчения и благодарности. Она опустилась перед старым гномом на одно колено, обхватив его за ноги, и они обнялись — седовласый старец и юная королева, нашедшие друг в друке опору.
— Но одни мы не справимся, — мягко, но настойчиво сказал Умник, поднимая её. — Нам нужна помощь. Тебе нужно поговорить с Духами Леса. И с поселенцами. Они должны сделать свой выбор.
На рассвете Белоснежка снова стояла на поляне, где являлись ей Три Лика. Но на этот раз она пришла не за правдой, а с просьбой. Она была спокойна. Страх никуда не ушёл, он сжимал её внутренности холодными тисками, но она научилась дышать сквозь него.
«Приветствуем, Королева-Изгнанница», — раздался знакомый хор голосов, и сияющие сущности возникли перед ней.
— Я пришла просить о помощи, — сказала Белоснежка без предисловий. — Не для себя. Для тех, кто доверил мне свои жизни. Я боюсь. Боюсь вести их на смерть. Боюсь, что мой приказ станет для них последним. Но я не вижу иного пути. Вы — сила этого леса. Помогите нам.
«Сила леса не может быть обращена против его же детей, пусть и заблудших, — прозвучал ответ. — Веспера — плоть от плоти этого мира. Мы не можем сражаться с ней напрямую. Но мы можем сражаться за тебя».
«Ты должна сама убедить людей последовать за тобой, Дитя Двух Крон. Их души, их воля — вот твоё настоящее оружие. Завоюй их не приказами, а правдой, что живёт в твоём сердце».
«Когда настанет решающий час, когда надежда будет иссякать, а тени сомнения одолеют самых стойких… мы придём. Мы придём на помощь своей Королеве. Даём слово».
Этого было достаточно. Белоснежка кивнула, чувствуя, как в груди загорается крошечная, но упрямая искра надежды.
Весь лагерь собрался на главной поляне. Мужики, женщины, старики, дети — все, кого война и тирания загнали в эту лесную чащу. Белоснежка стояла на импровизированном возвышении — большом древесном пне. За её спиной, как скала, высился Дерок, а по бокам, словно свита из древних горных духов, выстроились семь гномов.
Она обвела взглядом сотни обращённых к ней лиц. Она видела в них страх, усталость, надежду и вопрос. Один большой, мучительный вопрос: «Что теперь?».
И она начала говорить. Её голос вначале был тих, но он нёсся над толпой, заставляя прислушиваться.
— Вы знаете, что ныне лежит на весах…
—её слова падали, как капли перед ливнем, тихо, но отчётливо.
—И что совершается ныне…
—она смотрела в глаза старикам, видевшим смерть, и молодым, её не познавшим.
—Час мужества пробил на наших часах…
—её голос креп, наполняясь сталью.
—И мужество нас не покинет…
Она говорила не как полководец, а как одна из них. Как дочь, потерявшая родителей. Как девушка, обманутая той, кому доверяла больше всех. Она говорила о доме. Не о замке на горе, а о том доме, что остался в памяти у каждого — о тёплом очаге, о запахе свежеиспечённого хлеба, о смехе детей во дворе. Она говорила о праве дышать свободно, не оглядываясь на тень страха. О праве растить своих детей не в лесу, а на своей земле, под своим небом.
— Мы не рабы! — её голос взметнулся вверх, звеня от боли и ярости. — Рабы молчат. Рабы боятся. Рабы прячутся! Но мы не рабы! Мы — люди Зильберталя! И наш дом ждёт, когда мы его вернём!
Она выдохнула, и её фигура, казалось, выросла в размерах.
—Я не буду вас заставлять. Не буду судить, если вы останетесь. Но я… я иду. Иду забрать то, что у нас отняли. Иду, даже если это будет мой последний путь. Кто со мной?
Тишина, последовавшая за её речью, была оглушительной. И её нарушил Дерок. Он сделал шаг вперёд, к краю возвышения.
— Я всегда был оружием, — сказал он, и его голос, обычно насмешливый, был суров и прост. — Оружием в чужих руках. Но сегодня я впервые чувствую, что держу меч ради чего-то, что стоит защищать. Ради дома. Я иду.
— Мы идём! — как эхо, пророкотали гномы, поднимая свои кирки.
И тогда из толпы вышел седой Ларс, тот самый, что когда-то проклинал Дерка.
—Моя жена… она умерла в ту зиму, от голода, — сказал он, и его голос дрожал. — Я хочу, чтобы её смерть что-то значила. Я иду.
— Я иду! — крикнул молодой парень, обнимая за плечи свою бледную жену.
—И мы идём! — подхватили другие.
Волна согласия прокатилась по толпе. Это был не боевой клич, а тихий, страшный в своей решимости гул. Они шли. Все.
Прошли месяцы. Месяцы напряжённой, изматывающей подготовки. Дерок, с его опытом и холодной расчетливостью, стал одним из командиров, отвечающих за диверсии и разведку. Бывшие военные обучали ополченцев строю и тактике. Гномы, знавшие толк в металле и механике, ковали оружие и строили оборонительные сооружения. Лес превратился в гигантскую, хорошо замаскированную крепость.
И вот наступил последний вечер. Вечер перед битвой. Воздух был густым от запаха страха, решимости и прощаний. У костров сидели семьи, родители, сжимая в объятиях детей, которые завтра могли остаться сиротами. Влюблённые шептались, стараясь запомнить каждую черту лица друг друга.
Белоснежка была в саду. Том самом, что она когда-то возродила из забвения. Она снова и снова отрабатывала боевые стойки, удары, парирования. Её тело было покрыто потом, мышцы горели огнём, но она не останавливалась, будто в этом изнуряющем движении искала спасения от собственных мыслей.
— Белоснежка.
Она не обернулась, узнав голос. Это был Дерок.
—Тебе нужен отдых. Ты никому не поможешь, если завтра уснёшь на ходу от изнеможения.
— Мне не спится, — сквозь зубы бросила она, продолжая наносить удары по воображаемому противнику.
— Белоснежка, — он подошёл ближе. — С тобой всё в порядке?
И тут она замерла. Резко, на полуслове. Меч в её руке дрогнул, а затем со звоном упал на землю. Она стояла к нему спиной, и её плечи затряслись.
— В порядке? — её голос был не своим, сдавленным, полным надвигающейся истерики. — Как я могу быть в порядке, Дерок?
Она резко обернулась. Её лицо было искажено гримасой боли и ужаса, по нему текли слёзы.
—Как я блядь могу быть в порядке, когда ЗАВТРА эти люди… эти старики, юнцы, отцы семейств… пойдут на верную смерть против чёртовой ведьмы, чья сила не поддаётся здравому смыслу?! — Она почти кричала, и в её крике впервые прозвучали грубые, отчаянные ругательства. — Как я блядь могу быть в порядке, когда все они, понимаешь, ВСЕ они завтра могут умереть, и в этом буду виновата только я! Я! Завтра родители будут хоронить своих детей! Дети станут сиротами! И всё из-за меня! Как блядь, скажи, как я нахуй могу быть в порядке?!
Её ноги подкосились, и она рухнула бы на колени, если бы он не подскочил и не подхватил её. Она билась в его объятиях, рыдая, захлёбываясь слезами и собственным отчаянием.
Дерок не говорил ничего. Он просто держал её, одной рукой прижимая к себе, а другой ласково, с невероятной для него нежностью, вытирал слёзы с её щёк.
— Тихо, — наконец прошептал он. — Тихо, моя королева. Они пошли за тобой не только ради тебя. Они пошли за тобой, потому что готовы умереть за свои семьи. За свои дома. Ради того, что им так дорого, они готовы отдать жизнь. И да, завтра многие из них погибнут.
Он сделал паузу, и его взгляд упал на ландыши, что росли неподалёку. Их хрупкие, белые колокольчики казались призрачными в лунном свете, символом той хрупкой красоты, что они шли защищать.
— В том числе, скорее всего, и я, — тихо добавил он.
Белоснежка затрясла головой, пытаясь отрицать саму возможность.
—Нет… нет…
— Скорее всего, я умру, — повторил он с пугающей простотой. — И, знаешь, никто не будет по мне горевать. Никто не придёт на мою могилу. Мне это и не нужно. Но ты…
Он заставил её посмотреть на себя.
—Я хочу, чтобы ты похоронила меня здесь. В этом саду. И посадила на моей могиле ландыши. И… — он замолкает, и его собственный голос даёт трещину. — И чтобы ты плакала по мне. Так же горько, как плачешь сейчас. Пообещай мне это.
— Нет… я не могу… — она снова замотала головой, её пальцы впились в его кожаную куртку.
— Обещай, — его голос стал твёрдым, почти приказным. — Поклянись мне.
Она смотрела ему в глаза, в эти бездонные чёрные озёра, в которых сейчас плескалась такая незнакомая, тихая грусть. И сдалась.
—К… клянусь, — выдохнула она.
Он слабо улыбнулся.
—Хорошо. Чтобы сдержать эту клятву… тебе обязательно нужно выжить. Ты обязана выжить. Поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Тогда запомни, — сказал он, всё так же глядя на неё. — Завтра нам нельзя будет плакать. Ни тебе, ни мне. Никому. Завтра мы не имеем права на слабость. Потому что каждая наша секунда слабости будет стоить жизни десяткам, сотням наших людей. Завтра мы должны быть сталью.
Он провёл большим пальцем по её мокрой щеке.
—Но сегодня… сегодня мы можем. Сегодня мы можем плакать. И быть слабыми. Вместе.
И в ту же секунду они сжали друг друга в объятиях так, словно хотели сломать рёбра, стереть границы между своими телами, стать одним целым перед лицом надвигающегося ада.
— Поклянись… поклянись, что не умрёшь, — рыдала она, уткнувшись лицом в его шею. — Чтобы мне не пришлось… не пришлось держать клятву…
— А ты поклянись, что не умрёшь, — прошептал он в её волосы. — Чтобы мне не пришлось жить с мыслью, что я не смог тебя защитить.
И они стояли так, под холодными, безразличными звёздами, в саду, пахнущем ландышами и влажной землёй. Дерок, циник и убийца, впервые за долгие годы позволил слезам течь по своему лицу. Они не говорили больше ни слова. Они просто плакали. Две души, нашедшие друг в друке причал перед самой страшной бурей в их жизни, полностью отдаваясь боли, страху и той хрупкой, невыносимой нежности, что рождается только на краю гибели. Они запоминали тепло друг друга, звук дыхания, стук сердца — как самое драгоценное сокровище, которое они могли пронести через грядущий ад.