Глава 11. Бремя короны
Ещё один год канул в Лету, отмеченный для Белоснежки не сменой дворцовых нарядов, а грубыми мозолями на ладонях, прочностью дружбы и тяжестью молчаливого ожидания, что висела в воздухе, как запах грозы перед бурей. Восемнадцатая весна будила лес, и вместе с почками на деревьях распускалась её взрослая жизнь — та, к которой она, казалось, так и не была готова.
Поселение в чаще разрослось, превратившись из лагеря отчаявшихся в небольшой, но сплочённый и живучий посёлок. Белоснежка, давно переставшая быть для них лишь «беглянкой-принцессой», стала своей — сердцем и душой этого странного сообщества. Она лечила их детей, учила женщин разбираться в травах, а мужчин — ставить незаметные капканы и читать следы так, как когда-то её учили читать книги. Бывшие гвардейцы и солдаты, нашедшие здесь приют, довершили её обучение. Она не была великим воином в духе Дерка — её сила была в ином. В умении видеть поле боя как шахматную доску, в ледяной, почти математической точности построения планов, в способности втереться в доверие и раствориться в толпе так, что даже он, циничный профессионал, порой терял её из виду. Дерок, оставивший на два года своё кровавое ремесло и наладивший хрупкий, но прочный мир с поселенцами, с горькой усмешкой признавал: в искусстве обмана и построения сетей она уже почти сравнялась с ним.
Именно он первым заметил перемену в ней в то утро. Она вышла из дома на рассвете, сказав, что должна поговорить с Лесом, и её взгляд был отстранённым и твёрдым, как закалённая сталь. Но вернулась она лишь на закате — бледная, будто вся кровь вытекла из её жил, с пустыми, невидящими глазами и мокрыми от слёз ресницами. Она молча, не отвечая на вопросы, прошла в дом и захлопнула за собой дверь своей комнаты. Воздух вокруг неё был ледяным и тяжёлым, словно она принесла с собой частицу вечной мерзлоты из своих кошмаров.
В главной зале повисло гнетущее молчание, нарушаемое лишь треском поленьев в очаге.
—Что с ней, чёрт возьми? — первым не выдержал Дерок, его голос был сдавленным, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, бессильно опускаясь на стол. — Что эти проклятые духи ей нашептали?
—Не знаю, дитя мое, — тихо ответил Умник, его старческие пальцы нервно перебирали засушенный корень мандрагоры. — Но лезть к ней сейчас — всё равно что тыкать палкой в раненую волчицу. Ты только напугаешь её ещё сильнее, или она, защищаясь, поранит тебя.
—Напугаю? Поранит? — Дерок с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску беспомощности. — Она там одна, разрывается на части! Я должен сидеть тут и слушать, как она за стеной плачет?
—Иногда лучшая помощь — это дать человеку выплакаться, не тыча в его боль своим носом, — мягко, но настойчиво возразил старый гном. — Твоя ярость, твоя энергия — сейчас они для неё как ураган для тлеющего уголька. Ты только потушишь его окончательно.
Их спор прервал Ворчун. Он молча слушал их, сидя в своём кресле у очага, и его обычно хмурое лицо было непроницаемо. И вот, не говоря ни слова, он тяжело поднялся. Его движение было лишено привычной грузности — в нём была решимость. Он молча отодвинул Дерка, жестом, не терпящим возражений, и без стука вошёл в комнату Белоснежки.
Она сидела на голом полу, в самом углу, прижавшись спиной к холодным брёвнам стены. Колени были подтянуты к подбородку, а в объятиях она с безумной силой сжимала меч отца, словно в этой холодной, неуютной стали искала последнюю опору. Плечи её беззвучно тряслись, а по исцарапанным щекам текли безостановочные, обжигающие слёзы.
Ворчун не стал говорить. Он тяжело опустился рядом на пол, скрипя суставами, и просто обнял её. Грубо, по-гномьи, но с такой неожиданной, почти отцовской нежностью, что она вся затряслась сильнее и, наконец, разрыдалась в полный голос, уткнувшись лицом в его грубую, пропахшую дымом и потом холщовую рубаху. Он позволил ей выплакаться, лишь изредка похлопывая её по спине своей мозолистой, но сейчас удивительно мягкой ладонью.
Когда рыдания поутихли, сменившись прерывистыми, глухими всхлипами, он тихо, почти шёпотом, спросил:
—Ну, принцесса, выговаривайся. Что случилось-то? Что за беда приключилась, что даже тебя, нашу стойкую волчицу, с ног сбила?
И она рассказала. Слова вырывались сбивчиво, путано, прерываемые новыми порывами отчаяния. Она рассказала о своём визите к Трём Ликам, о том, как они явились ей на залитой утренним солнцем поляне, и их голос, единый и многоголосый одновременно, начал свою страшную исповедь.
«Она была одной из нас, Дитя Двух Крон, — говорили они, и в их сиянии возникали образы былого. — Четвёртой Сестрой в хоре Становления. Мы звались: То, Что Было; То, Что Есть; То, Что Может Быть; и… она. Её имя стёрто из памяти Леса, ибо оно осквернено. Но суть её была — То, Что Желает Властвовать».
Белоснежка, задыхаясь, пересказывала Ворчуну эту историю, эту древнюю, как сами горы, трагедию.
«Мы хранили равновесие, наблюдая за течением времён и судеб. Но в её сердце зародился червь — не жажда гармонии, но голод к абсолютному контролю. Она возжелала не наблюдать мироздание, но подчинить его. Стать единой, неоспоримой волей, правящей всем сущим. Этот эгоизм отравлял саму ткань магии, что протекала через нас. Мы пытались вразумить её. И в последнюю надежду, в отчаянной попытке исцелить, мы подарили ей Зеркало — не льстеца, каким оно стало, но Хранителя Истины. Оно должно было показывать ей не её красоту, но последствия её действий, сдерживая яд, что расползался по её существу. Но её безумие оказалось сильнее. Оно извратило дар. Зеркало стало показывать ей не путь к исцелению, а путь к власти, льстя её эго и питая её манию величия».
Голос Белоснежки срывался, когда она дошла до главного.
«И тогда мы, её сёстры, совершили самый тяжкий акт, на который только способно живое существо — мы изгнали её. Мы вырвали её из нашего единства, из нашей сущности. И, как всем, кого изгоняют из нашего рода, мы дали ей новое имя. Имя-клеймо. Имя-приговор. То имя, которое она хранит в тайне - Веспера. С изгнанием она потеряла свою главную силу — власть над Временем. Но сила Природы, её ледяное дыхание, осталась с ней. Она взяла Зеркало с собой — как горькое напоминание о сёстрах, о доме, что она добровольно променяла на жажду власти. Мы думаем, сейчас она уже не помнит этого. Безумие стёрло её прошлое, оставив лишь всепоглощающий голод».
И тогда Белоснежка спросила у Ликов то, что жгло её душу все эти годы. «Буря… мать… отец…»
«Да, дитя, — был ответ, полный безмерной печали. — Это она наслала ту бурю. Она искала плацдарм, место, где могла бы начать строить своё новое царство. Она чувствовала угасающую жизнь королевы Эльфриды, твоей матери, и ускорила её кончину, чтобы занять её место. А твой отец… его болезнь не была случайной. Это был медленный, коварный яд, что она подмешивала в его отвары. Не быстрый яд воина, но яд алхимика, выжигающий изнутри. Она изучала его, как изучает букашку под лупой. Ей нужно было устранить его, последнего, кто мог помешать ей завладеть тобой… и троном».
— Она всё отняла у меня, — выдохнула Белоснежка, вжавшись в стену, её пальцы впились в рукоять меча. — Всё. И всё это время я видела в ней спасительницу… ангела… мать… А она… она монстр, порождённый собственным эгоизмом. И теперь я знаю, что будет война. Я должна буду вести людей… вести вас… на смерть. Как я могу? Как я могу отдавать приказы, от которых вы все погибнете? Как я могу поднять меч на своих же людей, пусть и в форме гвардейцев Королевы? Я не знаю, что правильно! Какое решение принесёт им процветание, а какое — массовые могилы? Я не умею быть королевой! Я не училась этому! Мне восемнадцать, и я достигла возраста, когда должна взойти на трон, но я не знаю как! Мне страшно… Мне так страшно, я не знаю, что делать… Я просто маленькая, испуганная девочка в теле взрослой женщины…
Её монолог, полный отчаяния и саморазрушения, смолк. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.
Ворчун долго молчал, впитывая в себя этот шквал боли. Потом он тяжело вздохнул, и в его глазах, обычно колючих, как стальные опилки, вспыхнул свет странной, древней мудрости, пронесённой через все его личные бури.
— Знаешь, почему я все эти три года, каждый день, как проклятый, звал тебя принцессой? — начал он тихо. — Даже когда ты злилась, хмурилась и требовала, чтобы я остановился. Даже когда сама отреклась от этого титула.
Она бессильно покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Потому что с самой первой секунды, как ты, вся в крови и синяках, опустилась перед нами на колено, и до этого часа, пока ты сидишь здесь и разрываешься от боли за всех нас, ты вела себя как настоящая, честная правительница, — сказал он, и в его голосе не было ни намёка на привычное ворчание. — Ты никогда не смотрела на нас сверху вниз. Ни на гномов, ни на Дерка, ни на этих беженцев. Ты, принцесса по крови, преклонила колено перед семью уродливыми карликами и просила у нас прощения за то, что принесла беду. Ты всегда, сломанная, едва живая, шла в бой за нас, даже когда шансов не было ни единого. Я, принцесса, ненавижу власть имущих. Люди в коронах обычно вытирают о таких, как я, ноги. Мы для них — расходный материал, грязь под ногтями. Но ты… ты всегда, с самого начала, относилась к нам с уважением. Не с жалостью, не с снисхождением — с уважением. Вот почему для меня ты всегда была принцессой. Потому что настоящий правитель — это не тот, у кого на голове блестит железка, а тот, кто уважает свой народ и готов за него сражаться до последнего вздоха. А уж готова ты за нас умирать… это мы все видели не раз.
Он помолчал, давая ей осмыслить его слова.
— А знаешь, почему у нас, гномов, такие дурацкие, нарочито грубые имена? — спросил он ещё тише, почти доверительно. — Умник, Ворчун, Весельчак… Это не имена. Это… щиты. Прозвища, за которыми можно спрятаться. Мы не семья по крови. Мы все — такие же изгои, как ты и Дерк. Мы все пришли сюда, потеряв всё, что имели.
И он начал рассказывать. Медленно, с болью, вытаскивая на свет старые, незаживающие раны, но без тени жалости к себе. Он рассказал про Умника. Что тот был не просто старым лекарем, а Учителем, мудрецом, у которого была большая семья — любимая жена, дочка-хохотушка и сынишка, грезящий подвигами.
— Но пришла беда, — голос Ворчуна стал глухим. — Новый король в соседних землях, алчный и жестокий, прознал, что гномы из нашего рода умеют чуять драгоценные камни в земле. Он призвал Умника и приказал ему найти самую богатую жилу. Умник отказался. Сказал, что наша магия — не для обогащения тиранов. Тогда у него на глазах… на его глазах казнили его жену. А потом… потом детей. Он остался совсем один. Мы нашли его полусумасшедшим в лесу, он сидел под дубом и что-то бормотал, глядя в пустоту.
Белоснежка слушала, не дыша, и её собственная боль вдруг показалась ей частью чего-то большего, вселенской трагедии.
— А наш Простачок… — Ворчун кивнул в сторону двери. — Он не родился таким. Он родился в балагане, в цирке уродов. Хозяева, чтобы он не мог пожаловаться, чтобы его уродство было «полным»… отрезали ему язык. Мы нашли его последним, уже взрослым, но с разумом ребёнка. Частые побои… они делают с человеком такое. Умник потратил годы, чтобы научить его своему языку, языку жестов и знаков.
Он перевёл на неё тяжёлый взгляд.
—А я… — он горько усмехнулся. — Я, принцесса, был никем. Плотником. Кузнецом. Имел свои руки, свою мастерскую в деревне. Женился на красавице. Зарабатывал на хлеб честным трудом. Пока на нашу деревню не напали разбойники. Не знаю, кто их нанял. Сожгли всё. Всех убили. Мою Линду… нашли в колодце. Я один выжил. Чудом.
Он выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него вышла вся накопленная за годы горечь.
—Мы все нашли этот дом. Этот лес. Это — приют для отверженных. Для тех, кому больше некуда идти. Мы дали друг другу эти клички, чтобы забыть ужасы, что с нами случились. Мы не знаем наших настоящих имён. И не хотим знать. С этими прозвищами мы… свободны. Умник обучил Просточка. Дерк пришёл к нам позже, побитый жизнью и собственными грехами. Мы подружились не сразу — потребовались годы. Но теперь мы — семья. И ты стала её частью.
Он повернулся к ней, и его глаза горели в полумраке комнаты с такой силой, что ей стало жарко.
— И знаешь что, принцесса? Если ты захочешь повести людей за собой, я, не раздумывая ни секунды, пойду с тобой в самый ад с одной лишь своей киркой. Потому что буду знать — ты идешь впереди. Ты не пошлёшь нас на смерть из-за каприза. Ты поведешь нас к жизни, даже если путь будет лежать через смерть. А когда ты станешь королевой, а ты станешь ей, я, бывший плотник, буду первым, кто преклонит перед тобой колено. Потому что для меня ты всегда была и будешь моей принцессой. Не по крови, а по духу. По праву.
Они снова обнялись, и на этот счёт в объятии была не только боль, но и сила. Сила принятия, прощения и безоговорочной верности.
Через некоторое время Белоснежка медленно, как бы нехотя, поднялась на ноги. Слёз больше не было. Лицо её было бледным, как мрамор, но решительным. Она выпрямила плечи, и в её осанке появилась та самая, давно забытая королевская выправка.
— Я должна сказать всем, — произнесла она, и её голос, ещё недавно дрожащий, теперь звучал ровно и твёрдо. — Сказать правду. Сказать, что скоро будет война. Что мне пора… пора перестать быть девочкой и стать королевой, достойной их доверия. Достойной вашей веры.
Ворчун тоже поднялся, с трудом разгибая спину. Он смотрел на неё с неприкрытой, грубой и искренней гордостью.
— Слышу слова не испуганной девочки, — произнёс он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Слышу слова сильной женщины. И королевы.
Она слабо улыбнулась в ответ, и в её карих глазах, наконец, снова вспыхнул тот самый огонёк, что когда-то видел Дерок в подвале.
—Спасибо… Спасибо, Ворчун.
Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень старого, знакомого озорства.
—Олли. Меня зовут Олли. Только им, — он мотнул головой в сторону двери, за которой слышались приглушённые взволнованные голоса, — не вздумай говорить. А то, боюсь, до своей коронации не доживёшь. Этот Дерок вечно носит с собой пару-тройку отравленных клинков, а Умник знает, как их применить.
И впервые за этот долгий, тяжёлый, переломный день в маленькой комнате под самой крышей прозвучал тихий, сдержанный, но самый настоящий смех. Смех семьи. Смех, рождённый из общей боли и дарующий невероятные силы для всех грядущих битв. Белоснежка сделала глубокий вдох, взяла в руки меч отца — уже не как последнюю связь с прошлым, а как символ будущего, — и твёрдо направилась к двери. Её путь был выбран.