Глава 3. Семь отщепенцев

Боль возвращалась к ней волнами — тупая, ноющая в сломанных рёбрах, острая и жгучая в боку, огненная — в растянутых связках. Сознание пробивалось сквозь пелену боли, и первое, что она ощутила, — запах. Не кровь и пот, а дым очага, варёные травы и свежеструганное дерево.

Белоснежка медленно открыла глаза. Низкий потолок из тёсаных брёвен, почерневших от времени. Грубые, но чистые шерстяные одеяла пахли дымом и мятой. Она лежала на узкой кровати у стены, а над ней склонился седовласый гном в потертой кожаной одежде, испещренной загадочными пятнами от трав и мазей.

— Юная леди, вы пришли в себя, — его голос был спокоен и стар, словно шорох осенних листьев. — Не делайте резких движений. У вас два сломанных ребра, растяжение связок и глубокая колотая рана. Меня зовут Умник.

Он помог ей сделать глоток горьковатого отвара. Дверь скрипнула, и в комнату настороженно заглянули еще несколько пар глаз из полумрака.

— Ну что, живая, блядь? — прорычал самый коренастый из них, с густой чёрной бородой и лицом, исполосованным морщинами и шрамами. — И надолго ли, чёрт побери, эта благотворительность?

— Ворчун, — строго сказал Умник. — Она едва глаза открыла.

— Хреново открыла, зато проблем на наш хуй открыла, — бормотал Ворчун, отходя к очагу, где в котле что-то булькало. — Принцессу нашли, принцессу и лечить вздумали, мать её... Одни проблемы на нашу голову...

В тот вечер, когда гномы собрались за грубым деревянным столом, Белоснежка, опираясь на стену, вышла к ним. Лицо её было бледным как лунный свет, пробивавшийся в единственное закопченное окошко, но взгляд оставался твёрдым. Она опустилась перед ними на одно колено, превозмогая пронзающую боль.

— Я благодарна вам за спасение, — голос её дрожал от слабости, но был ясен. — Но Ворчун прав. Я принесла сюда беду. Меня разыскивают, и награда за мою... за мою голову объявлена по всем королевствам. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Как только смогу ходить — я уйду.

Гномы переглянулись. Молчаливый гном с грустными глазами, которого они звали Скромник, неслышно подошёл и протянул ей простой полевой цветок, его лепестки трепетали в такт его дрожащим пальцам.

— Мы не выдадим тебя, дитя, — сказал Умник, его морщинистое лицо освещалось пламенем очага. — Оставайся, пока не окрепнешь.

— Оставайся! — радостно подхватил Весельчак, самый молодой из них, с веснушками по всему лицу.

— Да, оставайся! — поддержал его Чихун, тут же чихнув от поднятой пыли.

— Только Ворчун был против, — прошептал Шептун, озираясь по сторонам, словно боялся, что его тень выдаст.

— А... а как зовут седьмого? — тихо спросила Белоснежка, глядя на молчавшего гнома, который лишь улыбался ей и подавал кружку с водой, его глаза светились тихой грустью.

— Это Просточёк, — пояснил Умник. — Он не говорит. Но он с нами.

Позже, когда Белоснежка лежала, прислушиваясь к разговору у очага, она услышала обрывки фраз, долетавшие сквозь треск поленьев.

— ...и Дероку ни слова, ясно? — это был голос Умника, но с несвойственной ему суровостью. — Не забывайте, чем он промышляет. Для него такая добыча — как мёд для медведя.

— Ахуеть, — пробурчал Ворчун. — Ещё и этого ебаного торгаша опасаться. Лишнее доказательство, что от неё одни пиздецовые неприятности.

Несмотря на боль, Белоснежка начала помогать по дому. Она подметала пол вязким веником, перебирала травы для Умника, их горьковатый аромат смешивался с дымом, мыла посуду в деревянном тазу. Движения давались ей тяжело, но она настойчиво старалась быть полезной. Однажды утром она нашла у своей кровати грубый, но тщательно вырезанный деревянный костыль, отполированный до гладкости в месте упора для руки. Ворчун делал вид, что не замечает её взгляда, яростно чистя свою кирку у порога.

— Благодарю вас, — сказала она ему, опробуя костыль, ощущая шероховатость дерева под ладонью.

— Чтобы не спотыкалась под ногами, принцесса, — буркнул он, не глядя на неё. — Хуй знает, что у тебя в голове, раз сама напрашиваешься на убой.

— Я не принцесса, — мягко, но настойчиво поправила она, ощущая холодок от его слов. — Я отреклась от короны и имени. Я просто Белоснежка.

— Как скажешь, — фыркнул Ворчун. — От титулов раны не заживают быстрее, ёб твою мать.

Прошли дни, наполненные тихими разговорами и монотонным трудом. Белоснежка постепенно окрепла. Она подружилась со всеми, кроме Ворчуна, который держался холодно и отстранённо, словно стена из колючего льда. Однажды она нашла за хижиной заброшенный участок земли, поросший крапивой и репейником.

— Что это было? — спросила она Умника, указывая костылём на заросший уголок.

— Старый огород, — вздохнул он, его глаза блеснули сожалением. — Руки не доходят.

С того дня Белоснежка, опираясь на костыль, принялась расчищать землю. Она работала медленно, по минутам, срывая сорняки и разрыхляя почву дрожащими пальцами. Скоро к ней присоединились Весельчак и Чихун, потом Шептун и даже молчаливый Просточёк. Ворчун лишь ворчал, что они занимаются ебучей ерундой, но однажды вечером она увидела, как он украдкой смотрит на расчищенный участок, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

Умник, перевязывая её раны, вёл с ней долгие беседы в тишине своей угловой комнаты, заставленной склянками и сушеными травами.

— Они все пришли сюда, как и ты, — говорил он, аккуратно накладывая свежую повязку, пропитанную целебными маслами. — У каждого свои шрамы, видимые и невидимые. Это место — убежище для тех, кому больше некуда идти.

— Я понимаю, — тихо отвечала Белоснежка, глядя на танцующие тени на стенах. — И я благодарна за каждый день, проведённый здесь.

Однажды Умник собрал всех в главной комнате, где воздух был густым от запаха дыма и влажной земли.

— За Белоснежкой охотятся, — сказал он сурово, его обычно спокойные глаза стали твёрдыми. — И будут охотиться. Она остаётся с нами, но за пределы нашего сада выходить не должна. Никто не должен знать, что она здесь. Особенно Дерок.

— Особенно Дерок, — хором, с серьёзными лицами, повторили гномы. Все, кроме Просточка, который лишь молча кивнул, и Ворчуна, который угрюмо уставился в пол, бормоча под нос: — Блядь, ну вот, теперь ещё и в заложниках у судьбы сидим, мать её...

Белоснежка смотрела на этих странных, грубых, но таких разных существ, давших ей приют. Она нашла здесь не просто укрытие, а нечто большее. И в её сердце, истерзанном предательством и болью, начал прорастать крошечный, хрупкий росток надежды, пробивающийся сквозь толщу льда и отчаяния.